01:00 

Не хочу без тебя. Часть 2

люси сноу [DELETED user]
Название: Не хочу без тебя. Часть 2
Автор: люси
Бета: ноуп
Жанр: романтика
Рейтинг: R
Персонажи: Аомине/Кисе
Предупреждение: ООС, Ау
От автора: ПВП какое-то вышло ._.


Любовь ранит, и это нормально. Когда ты вскрываешь грудную клетку и обнажаешь сердце, кто-нибудь обязательно ударит. Обычно это тот, кто стоит ближе всех.


Прощались шумно и весело. Травили шутки, дарили что-то на память, срывали обещания вернуться на зимние каникулы, несмело обнимали и улыбались вслед. Проводить Аомине пришли не только его одноклассники и сокомандники из Тоуо — Кисе заметил и Мидориму, и Тетсу. Они стояли в стороне от всех и ждали… как и сам Кисе. Оставшиеся десять минут на нем собственнически висела Момои и плакала, пока Аомине хлопал ее по спине, даже не пытаясь отцепить от себя назойливую девчонку, заменившую ему сестру. В идеале Сацуки бы не упускать его из виду и привязать к себе, но она его отпустила.
Кисе мутило. Казалось, его прямо тут вывернет наизнанку — и он выблюет даже теплый чай, выпитый с утра. Или заплачет, как глупый ребенок. Через пару минут самолет оторвется от земли и унесет Аомине за океан. Он проверял по карте — лететь полдня, между ними лягут тысячи километров соленой безжизненной воды и целый континент. И время.
Время беспощадно — оно рано или поздно заберет с собой все.
Видит Бог, он не хотел раздувать все до размеров вселенской трагедии. Оно само как-то получилось. С утра он расписал каждый свой жест и каждое слово, что произнесет в аэропорту, но стоило ему зайти за автоматические двери и взглядом зацепить их фигуры на зеркальном потолке, Кисе затопила паника, сердце больно сжалось, будто угодило в чей-то жестокий кулак.
Несколько долгих секунд он смотрел на свои бледные ладони, на темные руки, сжимавшие тряпичные ручки спортивной сумки, перехватил собственный испуганный и растерянный взгляд с безмолвно уставившегося на него его собственного отражения, потом немного неуверенно потянул Аомине за собой. Отлет в семь утра, они слегка припозднились, но еще никого из знакомых не встретили.
Дверь последней кабинки мужского туалета негромко хлопнула, шпингалет скользнул в отверстие в стене, даже если кто-то их и видел — плевать. На камеры видеонаблюдения, безучастно смотревшие на них, — плевать. На то, что пообещал вечером не делать глупостей — плевать. Плевать на все.
Их прижало друг к другу — пространство быстро кончилось. Два здоровенных почти двухметровых парня не шутка… это зрелище.
Кисе припер Аомине к стене и сам прильнул к нему, пальцы дрожали, но упорно лезли под заправленную в черные брюки рубашку — олимпийка уже валялась на полу (лишь бы тут было стерильно, впрочем, на стерильность как-то побоку), он пытался поцеловать Дайки, но слепо ткнулся губами ему в подбородок, лизнул его.
Нет-нет-нет, какая ошибка, черт возьми. Кисе проклинал себя, Аомине и чертову кабинку, оказавшуюся пустой. Чужое отражение, утро, которое они промолчали, и вчерашний день, принадлежавший им лишь на половину. Америку, эту чертову страну, и самолет, аэропорт, контракт, легко подписанный любимой рукой. Вот так — просто взять и свалить от старой жизни, оставить его… как старые поношенные кроссовки, из которых уже выросла нога.
Он, как мог, давил эти мысли и пытался справиться со сложным механизмом кожаного ремня. Это было похоже на судорожный припадок. Его колотило и трясло, он до смерти боялся не успеть и сам не понимал, куда спешит, а потом вспомнил: точно, у них даже меньше часа. Подумать только — меньше часа!
На короткий миг он поднял глаза и застыл под непроницаемым темно-синим взглядом. Холодным, чужим и отрезвляющим, как ведро ледяной воды.

Темные руки перехватили белые и аккуратно отвели их от ширинки брюк Аомине. Тот смотрел на Кисе из-под полуопущенных ресниц, коротких и прямых, как уверенные росчерки пера на бумаге. Осторожно коснулся светлых волос, поправил воротник съехавшей набок рубашки:
— Не стоит, думаю.
Будто солдат или неприступная крепость, выпрямился, поправил одежду и накинул на плечи ветровку. Кисе смотрел и… хотел с ноги заехать по любимому и самому красивому лицу, размазать по стенам его кровь, избить Аомине до потери сознания и жесткими нитями пришить его к себе. Собственником он не был никогда, но когда десять минут назад черные стыки зеркал на потолке разбили их отражения на шесть неровных уродливых кусков, его прошиб самый настоящий страх. Какого он еще не чувствовал и вряд ли почувствует когда-нибудь, если только они не вернутся обратно.
Кисе не знал, что и чувствовать — внутри все сбилось в мясо, он даже не ощущал собственного сердцебиения. Он просто прислонился к широкому плечу Аомине и расхохотался. Устало, нервно. Собственный голос казался ему воем ржавой струны.
— Как же тяжело. Блядь. За что.
Слова проходили нечеловеческое сопротивление, проталкиваясь сквозь скованную спазмом гортань. Застоявшийся в легких воздух вырвался наружуполустоном-полурыком.

Чтобы придти в себя, нужно хотя бы несколько минут. В поисках опоры Кисе прислонился к противоположной от Аомине стене и вцепился в уже помятую рубашку. Ворот, даже не застегнутый, его душил.
— Ты иди. Я догоню.
Он хотел сказать это нормально, но смог только прохрипеть. И успокаивающий поцелуй не успокоил — взбесил. Он брыкнулся, стараясь оттолкнуть Аомине —но когда тот слушал других? Он слушал только себя, свою интуицию. А еще он знал Кисе, как самого себя.
Пальцами огладил высокие скулы — и часто-часто задышал, на секунду потерявшись в эмоциях.
Но взял себя в руки.
— Будет только хуже.

И лишь тогда до Кисе дошла простая истина. Ясная, как божий день, и как только раньше он мог заблуждаться на этот счет? Он ведь даже не думал возвращаться в Японию. Это ебло в последний раз держало его за руки и целовало пересохшие губы.
Чтобы потом не оборачиваться. Начать новую жизнь. Стать Великим Баскетболистом и на Рождество под веселую зимнюю песню коснуться памяти — на мгновение.
Нужно было закатить ему скандал — с дракой и парой сломанных ребер.
Но Кисе грустно улыбнулся и — отпустил.

Мидорима пожал ему руку. «Не вздумай нас позорить», — и отступил назад. Тетсу сдержанно пожелал удачи. Они стояли напротив друг друга, совсем уже чужие, если бы Кисе не знал, что за прошлое их связывало, подумал, что вовсе прохожие, нелепо столкнувшиеся в толпе.
Сам Рета взглядом блуждал по глянцевому полу аэропорта, говорил, что-то заученное заранее, совсем не думая над смыслом. Механическая память не подводит — все равно, что стишок на литературе оттарабанить, получить тройку и сесть обратно на место.
Аомине смотрел на него с тоской, но попрощался так же официально, как и с остальными, оставив на прощание осторожное касание пальцев к сжатой в кулак руке.
Видеть удаляющуюся спину невыносимо, нужно сострить напоследок, приобнять Куроко, как раньше, и начать уговаривать его сходить в кино, но Кисе нашел в себе силы лишь на молчание.
Пожалуй, лучше отмолчаться.
***
Сидя в прокуренном баре, полном разрисованных шлюх и бесстыжих папиков, Кисе отсчитывал часы теперь уже пустыми стопками. Он пил абсент, нюхал собственную ладонь и морщился от жара, сжирающего внутренности. Дымом пропахли даже синий галстук и непрекращающиеся мысли о том, как было бы правильней попрощаться. Впрочем, — еще одна пустая стопка опустилась на столик — теперь уже все равно.
Уронил затуманенный взгляд на дно стакана с янтарным виски, но доказательств своей зрячести там не нашел.
Раз, два, три, четыре… двенадцать. Кончиками пальцев касался тонкой кромки стекла и считал.

Двенадцать часов назад он только-только вернулся из школы. Вернулся не к себе домой, дома у него полно народа. Быстро взглянул на часы и разозлился на самого себя: у них и так времени в обрез, если не меньше, а он умудрился так затянуть с этой контрольной по алгебре. Он бы вышел на середине занятия, мало беспокоясь о последствиях, если бы от этого не зависел семестровый рейтинг. Дописывал задачу кое-как, не перепроверив ответы, бросил тетрадь на учительский стол и со всех ног ломанул на улицу — яркую и оживленную.
Думать не было времени — нужно действовать, иначе жалеть будет всю оставшуюся жизнь, а этого допустить он не мог.
***
К черту стыд, какой от него прок. Стыдиться он будет потом, наверное, когда позволит себе вспомнить… сейчас Кисе отчаянно цеплялся за край футболки, пока Аомине нежно слизывал стоны с его губ.
Что круче — вбирать его в себя полностью или падать на начищенный пол спортзала и смотреть снизу вверх на его громадную фигуру?

Это равнозначно. Когда они рядом, ему кажется, будто он бесконечно долго падает в бездонную яму и совершенно точно однажды раздробит себе позвоночник и останется калекой на всю оставшуюся жизнь. Но это заботы на будущее, времени мало… слишком мало времени.

— Ты куда торопишься? — Аомине прохрипел, отрываясь от Кисе и стискивая его руки в своих руках. Рета бледный, как пергаментный лист, часто и поверхностно дышал. Он смотрел на Дайки так, будто хотел вцепиться зубами ему в горло, вспороть кожу и мышцы и припасть к пульсирующей в сонной артерии жизни.

Кисе замер. На самом деле не хотелось вот так — быстро, пошло и без чувств. Ему было нужно не это, и не за этим он бежал через весь город, чтобы за полчаса утолить жажду, завалиться на бок и, может быть, мучиться бессонницей до самого утра.

Хотелось иначе. Нежно и неторопливо, чтобы вкус успел расцвести на кончике языка, и было не больно прогладывать острые и короткие стоны Аомине.
Нет-нет, не так даже. Еще медленнее.
Распахнуть глаза и кончиками пальцев очертить изогнутую линию тонких черных бровей. Нежную кожу век, скулы, носогубные складки и прямой нос, спуститься к основанию перегородки, поцеловать контур распахнутых губ и немного выступающий вперед подбородок.
Кожа у Аомине — сладкая. От нее идет кругом голова и член стоит колом.
Кисе отстранился на расстояние ладони, замутненным взглядом скользнул по напряженным мышцам шеи, выпирающим острым ключицам и ложбинке между ними, в которой бешено стучал пульс, изучал, запоминал, хотя знал и помнил это тело даже лучше, чем свое.

Провел ладонями по напряженному животу, шумно втянул в себя воздух. Черная пустота зрачков перекрыла темно-синюю радужку, Дайки неотрывно следил за каждым его действием и не мог вдохнуть. Он был удивлен. И смущен. Такой Кисе его смущал.

Можно ли было сказать, что в этот раз они действительно занимались любовью? Наверное.
Она переходила от Аомине к Кисе и теплыми поцелуями тлела на горячей, распаленной коже. Вспорхнула вверх от локтевого сгиба до нежного участка за ушком, трепетом пробежала вдоль позвоночника и жидкой лавой излилась в самое сердце. Внутри все горело, сократилось до инстинктов — первобытных и древних, как сама жизнь. Интуитивно он находил все чувствительные точки, и под его пальцами рождалась мелкая дрожь, рассыпаясь по смуглому телу, Аомине отвечал поцелуем на поцелуй, ласками — на ласки, искал его руки и прижимался так сильно, как только мог.

Кровать под их нехилым весом прогнулась и недовольно скрипнула. Кисе сел сверху, оседлав его бедра, и пару секунд просто рассматривал рыжие блики заходящего солнца на широкой мощной груди.
— Не хочу отпускать… не… хочу.
Припал к полоскам света, целуя его следы, трогал Аомине — всюду. Он был огромным, но его не хватало, Кисе хотелось бесконечно долго блуждать по его телу и открывать новое, выжечь в своем сердце карту его имени и потом, уже когда его не будет рядом, вспоминать, сжигая бесполезное время.
Прикусил тонкую кожу на запястье, где просвечивали голубые лозы вен, было горько и сладко одновременно, а потом, он знал, его накроет боль.

Дайки высвободил руки, притянул Кисе к себе, и тот носом уткнулся в изгиб длинной шеи, крепко зажмурился, обостряя остальные чувства, чтобы вобрать в себя его запах и оставить хотя бы капельку на дне альвеол. Ладони гладили и слегка царапали спину, от загривка до поясничных позвонков, очерчивая каждый, массировали крепкие мышцы, щекотали, задевая чувствительные нервы.
Переплели пальцы на светлой груди. На целую секунду ему показалось, будто все взаправду застыло — мир за окнами тоже замер, не только его глупое сердце, но в стекло глухо ударил ветер, жизнь опять пустилась вскачь, и Кисе заерзал на чужих бедрах.
Вмиг он оказался снизу: Аомине навис над ним, потянулся к пуговице школьных брюк и с трудом продел пластиковую грань в прорезь жестко ткани. Стянул сначала одну брючину, потом — вторую. Погладил подтянутый и напряженный живот, выпирающие тазовые косточки, нежно провел по бархатной коже на внутренней стороне бедра.

Он сгорал от желания обладать им, страсть обматывала его палящим жаром. Тело говорило то, чего не могли никакие слова.

Я не хочу причинять тебе боли. Не хочу ранить. Мне очень жаль, что уже завтра я не смогу обнять тебя.
И Кисе под ним раскрылся. Расслабился и шире развел ноги, помог Аомине снять потертую податливую ткань джинсов, бросил ее куда-то за спину и потянулся за поцелуем, будто спасаясь.
Сначала в него проник хриплый стон Дайки, а потом он сам. Аомине знал свои габариты и знал, как свести к минимуму дискомфорт, который может причинить Кисе: он входил не до конца, одной рукой придерживая Рету за пояс и меняя угол проникновения, второй держался за изголовье кровати, чтобы хоть что-то удерживало его в более или менее трезвом уме. Смотрел, как его тень полностью покрывает Кисе, и как дрожат его длинные ресницы, отбрасывая на скулы прямые тени, как он часто-часто дышит, шепчет его имя, как мольбу, как зов помощи.
Сам Кисе выскользнул из реальности, чувствуя только расстояние от груди до груди, которое нужно было срочно сокращать. Не ощущал, как до посинения вперил пальцы в смуглые плечи, как прижал острые колени под чужие ребра. Существовало только опаляющее вожделение.
Аомине двигался мучительно-медленно и осторожно, чтобы дать Кисе привыкнуть, мучил себя и его, а потом, будто сорвавшись с цепи, ускорил темп. Движения под конец стали размашистыми, жадными и истеричными. Он слышал собственные стоны, в которые вплетался голос Кисе, увлекаемый его руками, наконец, прижался к нему и благодарно целовал любимые губы.


***
— У-у-у, — Мидорима совсем неаккуратно плюхнулся на диванчик рядом с Кисе. Осмотрел заставленный пустыми стаканами и стопками стол. Недовольно цокнул, — есть повод?
Кисе его не слушал, он пытался сконцентрировать мутный пьяный взгляд на собственных ладонях — не выходило. Он будто все еще пребывал в чужой шкуре, и звуки, доходившие до него, глушила громкая музыка. Он едва ли слышал самого себя.
С противоположного конца зала ему развратно подмигнула размалеванная брюнетка, закинула ногу на ногу, даже Мидорима заметил черную полоску, обхватывающую бедра. Если не вывести Кисе из бара, она его, верно, изнасилует.
— Я тебя спрашиваю, — теряя терпение, переспросил он, — есть повод так напиваться?

Напивался Кисе впервые. Не рассчитал дозы, переоценил собственные возможности и теперь умирал на диванчике, обняв подлокотник и пытаясь что-то ответить. Получалось хреново — он не мог вспомнить, как говорить, тошнота комком сворачивалась в желудке и подкатывала к самому горлу. Еще чуть-чуть, и он блеванет прямо на ярко-синий пол, подсвеченный изнутри.
— Пло… хо.
— Пф-ф, — Мидорима фыркнул и жестом прогнал уже подошедшую к их столику хищную брюнетку. Та недовольно блеснула темными глазами, но ушла. — Разбитое сердце, конечно, ужасно, но напиваться в одиночестве, когда вокруг так много… — обвел взглядом бар и скривился, — опасных людей — безрассудно. Ты умом никогда не отличался, но это даже для тебя слишком.
Кисе с трудом поднял голову. Увидел им же опустошенные стопки: пять, шесть, семь…

— Мне очень плохо. Мидорима-кун, мне очень-очень плохо.

Это нормально, на самом деле. Чувствовать боль, когда от живой плоти отрывают кусок, нормально. Не нормально не чувствовать ее — но Кисе ею захлебывался. Она злокачественной опухолью проросла во внутренности и, наконец, совсем распалась, отравив кровь. По его телу бежал яд, и он хотел все забыть. Точнее, не вспоминать. Прошло всего часов десять или чуть больше, а кожа горела так, будто к ней не притрагивались целую вечность. Но больше всего бесило собственное бессилие. Раньше ему было достаточно наступить на собственную гордость и прибежать в академию, где учился Аомине, а теперь ему даже года не хватит, чтобы переплыть океан.
В пятнадцать лет чувствовать такое…
— Это нормально, ничего, — неуклюже подбодрил Мидорима, поднимая его на ноги. Кисе качнулся и рухнул ему на руки. Он не мог рассмотреть его лицо, потому что все вертелось перед глазами, и запаха его он не чувствовал, потому что потерял даже самого себя, но был безгранично благодарен, — пошли уже. Время позднее.
Рета пьяно хохотнул и запрокинул голову — напоследок его ослепил мощный прожекторный луч, скользнувший по лицу.
***
Напиваться плохо хотя бы потому, что поутру хочется сдохнуть.
Кисе с трудом разлепил отяжелевшие веки, попытался оглянуться — но снова зажмурился. Яркий луч света резанул по глазам и всколыхнул тупую боль, запульсировавшую в висках. Он лежал на спине, в собственной кровати, и мечтал подняться на ноги, чтобы задернуть шторы. С первого этажа доносились знакомые голоса: сестры опять спорили, кому мыть посуду, потом мама попросила одну из них подняться и разбудить брата.
Рета застонал: если дверь с грохотом распахнется, и его начнут будить, как это принято в их семье, суставы лопнут, а мышцы отойдут от скелета — он попросту развалится на части.
— Пусть еще поспит. А потом его убью! — Кто-то встал на его защиту. Старшая, скорее всего. Но то, что она потом его убьет, — правда.
Он не помнил, как попал домой, точнее, как его приволокли домой. Весь вчерашний день остался в памяти светлым с черными прорехами пятном. Было прощание часов в семь. Была пустота.
Пустота и осталась. Лакуна.

На прикроватной тумбочке он нашел стакан воды и две таблетки аспирина. Несвежая рубашка пахла спиртом и сигаретным дымом, волосы, тяжелые и сальные, торчали во все стороны. Он был помят и жалок, как бывалый алкаш.
По спине хлыстнули тугие теплые струи воды. Пар клубился у ног и поднимался вверх, пленкой ложась на зеркало и стекло душевой кабинки. Он запрокинул голову, открыл рот, чтобы глотнуть живительной влаги. Так плохо ему не было никогда: к физической боли примешивалась боль душевная, и давила его, придавливала к земле. В груди нестерпимо ныло, как при тупом ударе, он хотел бы знать, что делать дальше, но ему хотелось просто лечь обратно на кровать и уснуть.
Может, на полгода или больше, чтобы пережить маячившую на горизонте зиму, очнуться весной и снова захотеть жить.
Впрочем, он понимал, что толку от летаргического сна будет не больше, чем он смертельной попойки.
Еще он помнил о том, что сегодня нужно в школу. Жизнь, как оказалось, не замерла. Она шла своим привычным ходом и никого не ждала — если хочешь, можешь догонять, если нет — дело твое. Плакать никто не будет.

Он посмотрел на часы: семь утра. Перед глазами замаячили осколки вчерашнего вечера, яркие и острые. Ранящие, абсурдные. Это не мог быть он. Все происходило с другим человеком, не с Кисе.

Девятнадцать, двадцать… двадцать шесть часов назад его укрыла странная пустота.
Он стоял на балконе чужой квартиры и смотрел, как постепенно меняет свой цвет безграничное небо. Самый темный час — перед рассветом, тогда становится особенно тихо, и эта тишина, которая заставляет вселенную двигаться, черная сила, внезапно свалилась на его плечи.
Все чувства, которые сжигали его, кажется, выжгли все внутри и канули куда-то в небытие. Он сам стал пустотой. Маленькой ямой, в которую падает все, что невнимательно двигается. И которую нельзя заполнить, потому что давление внутри стирает все в мельчайшую пыль.
Небольшая черная дыра.
Он поклялся себе не плакать. Это, в конце концов, глупо. Он не инфантильная девочка, он — просто влюблен. Он не хотел, но на металлические перила капнули горячие слезы. Спрятать лицо в ладонях и собирать собственное горе. Он думал, что продержится хотя бы до прощания и не испортит эту ночь, но переоценил собственную выдержку.
Может, не стоило ему потом исступленно шептать «люблю-люблю-люблю». Может, вообще не нужно было приходить. Кто теперь даст правильный ответ?
Отвлекли его легкий поцелуй в голое плечо и прислонившееся к спине тепло. Он и не слышал, как отворилась и хлопнула балконная дверь.
— Эй, не стой так, простудишься.
Аомине накинул на Кисе махровый халат и обхватил его руками, потерся щекой о щеку. Он чувствовал… нежность. Тоску. Ему тоже было горько. Наверное.
А потом Аомине будто ошпарило — он впервые ощущал чужие слезы на своей коже.
Кисе не хотел выдавать себя. Ему нужно было просто отмолчаться и дать понять Аомине, что с ним все нормально, и он сейчас вернется в комнату обратно, но теплый плен его объятий подействовал отнюдь не успокаивающе. Рету била мелкая дрожь - то ли от холода летней ночи, то ли от непрекращающихся слез, обжигавших кожу и остывавших, безразлично разбившись о металл.
— В п-порядке. Я в порядке.
Аомине тепло улыбнулся, губами собирая влагу с его щек.
— А ты у меня плакса, оказывается. Пошли в комнату, холодно же.

Потащил его, совсем не сопротивляющегося, обратно, опрокинул на кровать и подмял по себя. Долго смотрел, как светло-медовая радужка собирается складками, распахивая пустоту зрачков, как невыплаканная соленая вода ловит слабый свет, просящийся внутрь через окна, и запирает в грустном любимом взгляде.
— Все будет нормально, вот увидишь, — прижал к себе, как мягкую плюшевую игрушку, поцеловал в висок.

***
Внезапно из-под груды вчерашней несвежей одежды глухо зазвонил мобильник. Кисе накинул на голову полотенце, прихватил сотовый и уставился на высветившийся номер. Не определен.
— Алло, — прислонил телефон к уху.
Ожидал услышать чей угодно голос, но не его — родной:
— Кисе-е-е! Доброе утро!
Кисе благополучно потерял дар речи. Он ждал звонка через неделю или месяц.
— П-привет. Как дела? У вас там уже вечер, да?
— Ага, — он улавливал хорошо маскируемый восторг. Аомине там нравилось, и это главное. Остальное можно и пережить. Так было правильно, — я стою на высоте сорока девяти метров! Красотища. Внизу облака. Позвонил, чтобы сказать.
Солнце, наверное, лениво закатывалось уже за горизонт, а может, все еще висело на небе, Кисе не знал, как быстро день сменяется закатом и медленно остывает, переходя в прохладный вечер. Он бы хотел стоять там, рядом с ним, так высоко, что можно заметить крошечные окна пролетающих над головой самолетов, так высоко, что разряженный воздух кружил голову…

— Ты в школу там не опаздываешь часом?
— Нет, — неуверенно возразил, — мне ко второй паре. А тебе когда на тренировку?
— Завтра только. Я приказал Сацуки следить за тобой, так что придется тебе терпеть ее, пока я не вернусь.
«Пока я не вернусь».
Это была ложь. Кисе слишком хорошо знал Аомине и слишком понимал его радость от нового города, легкий страх перед грандиозным будущим, распахнувшим перед ним широченные двери. Его ждет жизнь, о которой можно только мечтать. Высшая лига — выше уже некуда.
— Ладно, — усмехнулся он в телефон, — потерплю. Ты одевайся тепло. Слышал, там климат не то, что у нас.
— Не знаю, — беззаботно отозвался Дайки, — мне тепло. Ладно, тебе пора бежать. Я еще вечером позвоню. Пока.
— Пока.
Кисе долго еще смотрел на потухший экран мобильника. В этом разговоре был смысл. Ничего не происходит просто так. Возможно, именно это — последний шанс отпустить.
Переломал сотовый надвое, закинул обломки в карман школьных брюк и пообещал себе выкинуть его на улице. Дойти до ближайшего магазина с электроникой и купить себе другой, завести новый номер и адрес электронной почты.
Его тоже ждала жизнь.

@темы: slash, КУРОКОЧИ

   

Мечтай

главная