21:04 

Ты будешь жить. Часть 1

люси сноу [DELETED user]
Название: Ты будешь жить
Автор: Люси
Бета: нет
Жанр: драма
Рейтинг: R
Персонажи: Аомине/Кисе, Аомине/Куроко
Предупреждение: АУ, смерти
От автора: история любви в двух частях


— Двадцать пять? Совсем еще молодой, надо же такому случиться.
Дежурная медсестра смотрела, как мимо проплывала каталка с только что доставленным пациентом. Суетились парамедики, спешил главный хирург, у ворот больницы визжала машина скорой помощи, перекрывая все голоса.
Парень на носилках, мраморно-серый, что-то шептал, но силы его покидали так стремительно, что через пару секунд он перестал шевелить губами и странно притих. Как будто умер.
Врач кричал ему.
— Как вас зовут?
Вы понимаете, где находитесь?
— Имя неизвестно. Примерный возраст — двадцать пять лет. Третья группа крови, положительный резус. Сознание спутанное. Шок третьей степени.

— Какой кошмар, — женщина отвернулась, и следом о пол громыхнули колесики второй каталки, на которой лежал другой, совсем маленький, будто подросток. Светлые, почти белесые волосы пропитались кровью, переломанная иммобилизированная рука была плотно прижата к худощавой впалой груди. Он часто-часто дышал и все равно не мог наполнить себя воздухом. Белый от потери крови, он сливался с белизной больничного коридора. Его сопровождали два работника скорой помощи: один высоко держал пакет с прозрачным физраствором, второй наспех просматривал набросанную второпях историю болезни и посторонился, когда прибежал второй хирург, заспанный и очень взволнованный.
Такое случалось часто. Особенно когда зима приходила внезапно.

Первая суматоха улеглась уже через час. Спокойнее стало только под утро.
А до этого в операционной главный хирург с двумя ассистентами-интернами оценивал возможности лежавшего на столе пациента. У него был шанс, конечно, в этом преимущество молодости. На одной чаше весов покоились возраст и здоровье, на другой — два литра потерянной крови, в клочья разорванная селезенка, сломанные ребра, ноги, излившаяся жидкость в легких. Врач не торопился, он никогда не торопился. Методично, шаг за шагом возвращал его к жизни.
Сначала восстановил кровопотерю, перевязал и зашил порванные сосуды, освободил и очистил легкие.
Стояла гробовая тишина — обычно они перешучивались, травили байки, бывало, и сплетничали, но в этот раз говорить было отчего-то сложно. Одному из интернов и вовсе стало плохо, когда из-под приподнятой простыни выглянула зловеще-белая оскольчатая грань вывернутой наружу раздробленной кости. Но до этой проблемы еще идти и идти, кажется, бесконечность. Если парень останется жив к утру, они позаботятся и об этом.

— Кошмарный в этом году декабрь, — пробормотал хирург. Он потерся лбом о плечо рядом стоявшего ассистента, стирая проступившую испарину, прихватил края шовного материала, быстро переплел их в узел, — а я своему оболтусу еще машину купить хотел.
Он вздохнул, но прижатая к лицу маска сокрыла это.
— Пусть уж лучше пешком ходит.
***
Кисе смотрел, как за окнами снег медленно заваливает Токио. На его памяти такой жесткой, быстрой и беспощадной зимы еще не было. За ночь дороги сковало льдом, улицы утонули в ослепляющей белизне, небо сплавилось с белым городом. Пробки тянулись на много-много километров, полностью заблокировав движение — он еле успел к своей смене и из ординаторской вышел последним.
У стойки его ждал бывший однокурсник, а теперь уже почти коллега, Морияма. Он флиртовал с новой медсестрой и вертел в руках карту пациента. Видимо, пациента Кисе, потому что улыбался он чертовски хитро. Может, так он соблазнял женщин, может, хотел позлить Рету с утра, хрен пойми. Кисе пригладил волосы, поправил съехавший набок стетоскоп, перекинутый через шею. Он смотрел прямо и немного раздраженно.

Его до чертиков выбесил этот день с первого звонка будильника. То ли встал он не с той ноги, то ли звезды так сложились на небе, но он внезапно обнаружил, что забыл постирать халат, кофе закончился, а отопление забыли врубить, мудаки, ответственные за это, гореть им всем в аду! Кое-как допив противный зеленый чай — хоть кипяток, лишь бы согреться, — Кисе выбежал на улицу, благополучно оставив на тумбочке в прихожей телефон и перчатки. Времени возвращаться не было.

— Давай уже сюда.
Кисе зло выхватил из рук Мориямы историю болезни и уставился на главную страницу.
«Аомине Дайки. 25 лет».
От поставленного диагноза его как-то затошнило. Узловатые крючки врача практически приговорили парня. Удивительно, как он вообще дожил до прихода Кисе.

Пролистав пару страниц, он посмотрел на протокол операции — очень много всего, он решил, что прочтет потом, когда познакомится со своим пациентом.
— А, он не в сознании, — пожал плечами Морияма и улыбнулся медсестре. Кисе передернуло — что за дебильное поведение, — имя узнали, потому что его попросту опознали. Он же знаменитый баскетболист.
Кисе этого баскетболиста не знал, имя его слышал впервые.
Как бы то ни было, спорт ему больше не светит, это даже дурак-первокурсник поймет, что чудом будет, если он вообще откроет глаза.
Вчерашняя зима слишком сурово обошлась с этим Дайки. Скажем так, не пожалела.
Лучшим решением было запереться в палате своего пациента и детально изучить, что же там ему хирург вчера сделал.


Он думал, что будет читать вечность, но текст закончился уже через десять минут. Он и не заметил, как дошел до последней страницы и захлопнул историю. Отложил на тумбочку.
Аомине, запутавшийся в катетерах и весь обмотанный бинтами, еле-еле справлялся с дыханием. Еще чуть-чуть — и пора будет подключать его к аппарату. Таких в реанимации было очень много, чего это Кисе так распереживался? Каждый второй балансировал на грани и умирал-воскрешал по нескольку раз в день, это было нормой, но здесь борьбы практически не было.
Тихая смерть.
Жизнь покидала покалеченное тело медленно, с надрывом, будто ее отрывали по частям.

Кисе знал — ему было больно, он просто не мог об этом сказать, не мог шевельнуться, не мог хотя бы сделать неумелую попытку защититься.

— Кисе-сан, — в палату заглянула медсестра, — родственники пациента прибыли, вас ждут.
Рета коротко кивнул. Попытался вспомнить, как на его глазах сенсей сотни раз сообщал близким больных неутешительные новости, как тихо, но уверенно он говорил, как смотрел на них — прямо и непоколебимо, чтобы передать несчастным хотя бы капельку собственной выдержки.
Это, конечно, не работало. Конечно, нужен был опыт, которого только-только окончивший университет Кисе попросту не успел набраться. Сейчас он чувствовал себя выброшенным в океан: что делать? Куда плыть?
Удастся ли доплыть?
Больно ли тонуть?

— Скажи, что я сейчас. Только… кое-что доделать нужно.
Доделывать было нечего. Разве что сгладить пару складок на халате. Самое тяжелое его ждало впереди, и это было не просто тяжелое, это был огромный груз, от которого он еще не научился уклоняться. Вечно его цепляло — бесконечный поток чужих слез, истерики, обмороки, молитвы.
Он мечтал однажды проснуться бестелесным призраком, пропускающим через себя даже воздух, но не мог научиться даже сопереживать хладнокровно.

Понятное дело, в палату их не пустили — видеть изломанное тело сложно, родственникам особенно. Кисе вышел к ним, ожидал найти молящихся мать и отца, но обнаружил только светловолосую девушку примерно своего возраста. Она дрожала — страх ее давил, как не может давить ни одно физическое тело. Бледная и перепуганная, она сразу подскочила к нему, распознав в нем врача своего… э… друга? Брата? Парня? Мужа?

Первым делом он попросил ее присесть — еще даже раньше, чем она успела что-то сказать. Рета понимал, разговор будет очень тяжелым, вытаскивать ее из обморока и тащить успокоительные не хотелось.
Жестом попросил медсестру принести стакан воды.

Как оказалось, Момои-сан, а именно так ее звали, приходилась его пациенту лучшей подругой. Родителей его она волновать не посмела — они, известные биологи, проводили третью по счету конференцию в Китае. Конечно, подумалось тогда ему, может ли соперничать гибель единственного сына с таким важным мероприятием, как сборище нудных ученых?

Впрочем, он не мог точно сказать, как отреагировала бы на известие о его смерти его старшая, единственная оставшаяся в живых из родственников, сестра — плакала бы? Точно? Они не общались последние лет пять.
Пугать Момои-сан он не желал, но утаивать правду от нее не имел права:
— Состояние крайне тяжелое, но стабильное, — нестерпимо захотелось отвести взгляд, когда она судорожно выдохнула и уронила лицо в ладони, но он будто окаменел, — прогнозов делать не будем, самое главное, чтобы он пришел в сознание.
Увидев, что она хочет что-то спросить, ободряюще пожал ей плечо, но она этого не заметила.
— Посещать больного запрещается. Я позвоню вам, когда он очнется.
Кисе думал, что она заплачет, но глаза ее оставались сухими. Влажно блестели, но слез не было. Она смотрела грустно, серьезно и сосредоточенно, будто сидела на важной лекции. Он точно бы и не ответил, так ли сильно она переживала, как обычно переживают лучшие подруги.
Хотя. На кой черт ему думать о том, как там переживают друзья — ему-то что за дело?
И вообще: обычно, не обычно — это как? Ведь не было написано ни одного руководства по человеческим эмоциям.
Вот она сидела и молча просила у него разрешения остаться в больнице, а он взял и выпроводил ее за двери, чтобы только не видеть, как она ждет у дверей палаты Аомине Дайки его пробуждения.
Наверное, потому что он мог и не проснуться.

Но ближе к шести часам он все же открыл глаза. Тогда Кисе сидел в ординаторской и досматривал то, что не успел утром: медленный снегопад с вихрами холодного ветра. За день Токио изменился до неузнаваемости — если бы не привычно стоящие фонарные столбы у ворот, он бы подумал, что его телепортировало в глухую Сибирь. Странно-меланхоличный настрой перебила медсестра. Вообще-то ему следовало вести динамическое наблюдение за пациентом, а не ворон на тусклом небе считать, и он медленно поплелся по коридору к нужной палате.
Он записывал данные ЭКГ, когда пульс зачастил, и уровень артериального давления резко скакнул вверх — снова опустился. Он не заметил, как слабо дернулись длинные смуглые пальцы, но увидел, как затрепетали плотно сомкнутые веки.

Кисе схватился за карманный фонарик — проверить рефлексы, направил острый луч искусственного света на глаз Дайки. Мутно-синяя радужка моментально сжалась, собираясь по периферии складками, и распахнула черноту зрачка. Он слабо дернул головой. Очень слабо.
Пересохшие губы шевельнулись, но Кисе не мог понять, что он хотел сказать. Он задавал ему вопросы, стандартные для данной ситуации, но не получал ответов.
Ему нужно было время сориентироваться, понять, может, даже что-нибудь вспомнить.
Кисе хотел сделать шаг назад, чтобы дать ему эту возможность, но смуглая рука схватила его за запястье. Он был при смерти, но держал крепко. Задержал расфокусированный взгляд на нем. Он хотел что-то сказать. Спросить, может быть. Что-то важное.
— Что? — Кисе наклонился. Ни черта не слышно. — Я…
— …цу… Те…цу.
Глаза его стали злыми и холодными, как застывший кусок океанской воды. То ли он волновался, то ли злился — давление подскочило, и Кисе пришлось — ради его же блага — ввести успокоительное.

Это слово не давало ему покоя — что он хотел сказать. Имя человека, которого нужно было разыскать и позвонить ему. В такой ситуации вспоминают тех, кто ближе всех — это закон.
— Ты какой-то загруженный.
Кисе оторвал взгляд от блестящей полированной поверхности стойки и перевел его на стоявшего в двух шагах от себя Мориямы. Контактировать с остальными из больницы сегодня упорно не получалось, может, непривычная для него кислая мина отпугивала других? Он снова уткнулся на блики флуоресцентного света на дереве.
— Ты же у нас все знаешь, Морияма, — задумчиво протянул Рета, — Аомине Дайки в аварию попал один? Или привезли еще кого-то? Я не в курсе.
— Да-да, с ним еще парня привозили. Видел с утра его историю болезни, имени не помню. Я поищу, если что. Кажется, он даже не в нашем отделении.
— Будь другом, — внезапно попросил Рета, — скажи, как найдешь.
Момои-сан в тот вечер он так и не позвонил.
***
— Куроко Тетсуя, второго парня звали так.
Морияма ворвался в ординаторскую и застал Кисе полулежащим на мягком обитом светло-зеленой тканью диване. Тот бесцельно пялился в потолок и считал трещины на нем, пока распахнутая на середине книга по фармакологии томилась на столике, заваленном всякой всячиной. По идее комнату нужно держать в чистоте, но разгребать этот бардак нервов не хватило бы ни у кого.
Рета быстро сел, вопросительно-выжидающе посмотрел на товарища: дальше, не молчи.
— Он умер сегодня утром. Лежал в неврологии с черепно-мозговой травмой. Умер, не приходя в сознание.
Кисе недовольно сжал губы в напряженную тонкую полоску.
Дело дрянь.
— Плохо, — смог выдавить из себя Рета, не глядя на Морияму.

Если за рулем был именно Аомине, он умрет от чувства вины скорее, чем пойдет на поправку. С другой стороны, может, он так заволновался об этом Куроко только потому, что вел машину. Может, нет той эмоциональной связи, о которой вначале подумал Кисе.
Усмехнулся над самим собой — Шерлок из него никакой.
— Лучше пока не говорить ему.
Морияма, наконец, подал голос и, поймав быстрый, цепкий взгляд светлых глаз, слабо улыбнулся.
— Я тоже так думаю. Иначе придется держать на транквилизаторах, вряд ли это пойдет ему на пользу.
***
Ночное дежурство он схлопотал из-за халатности. Заведующий отделением не забыл напомнить ему о том, что в прошлом месяце одна из пациенток даже пыталась обвинить его в сексуальном домогательстве, тогда как на деле Кисе немного грубо отшил ее, только уловив несмелые попытки пофлиртовать.
На работе он работал, для всего остального существовала одна из бывших одногруппниц, на все согласная и вечно в него влюбленная. На большее его пока не тянуло. Он лениво слонялся по больничным коридорам, совсем не обращая внимания на провожающие его взгляды.

Морфин в тех дозах, в которых они прописывали пациентам, снимал запредельную боль и не давал провалиться в забытье. Он часто думал, что некоторым именно провалиться в пустоту и хотелось. Иногда они шли навстречу тем, кому уже ничего не светило, и раскрывали тайну кодового числа, чтобы увеличить дозу до летальной — это было куда человечнее тех мучений, что ждали больных впереди. Сейчас он смотрел, как его нерадивый пациент стряхивал с себя остатки глубокого сна, в который его отправили лекарства. Он чисто физически не мог волноваться, даже если бы захотел. Нервную систему парализовало, эмоции онемели, Дайки равнодушно осматривал палату, в которой находился, собственные руки с переплетенными на них катетерами, шевелил пальцами, чтобы вернуть ощущения собственного тела, мотал головой из стороны в сторону — важно знать, что ты еще хозяин своих конечностей.

— Как себя чувствуете?
Кисе тепло улыбнулся. Он вообще всегда улыбался, даже если этого не требовалось. Он верил, что так будет легче.
Аомине скользнул по нему взглядом — вверх и вниз, узнал, кажется.
— Нормально. Только… нога болит очень сильно.
— У вас открытый перелом большеберцовой кости, это нормально.
Если данную ситуацию вообще можно втиснуть в рамки нормы, то да, боль — вполне себе хороший показатель.
Дайки откинулся на мягкие подушки, прикрыл глаза. Сейчас его могли измотать даже мысль о том, чтобы что-нибудь почувствовать. Но он вздрогнул, как будто что-то вспомнил: хотя лицо его оставалось бесстрастным, взгляд выдавал слабое волнение.
— Тецу… с ним все хорошо?
Кисе медленно выдохнул. Посмотрел ему прямо в глаза — уверенно и непоколебимо. Не время мешкать, он должен быть спокойным настолько, чтобы спокоен стал его пациент.
— Вам лучше отдыхать. Пришлю медсестру, она поменяет повязки.
Дайки сдвинул брови:
— Он в порядке?
— Он… не в моем отделении, — ответил Кисе уклончиво. Мог бы открыто соврать или вовсе сказать, что не в курсе, кто это такой, но не смог, — я спрошу о его самочувствии, но вы должны понимать, что авария…
— Да-да, я понимаю.
Это подарило ему надежду, и Кисе себя возненавидел.

…Наверное, потому что они были ровесниками. Кисе мог понять его чувства, на короткий миг даже представил себя вместо него — беспомощно запутавшегося в аппаратах и не знающего, угробил он своего друга или нет. Скорее всего, он бы сам себя загрыз от чувства вины — вспорол бы вены чуть выше запястья, чтобы унять боль.
Да, наверное, поэтому Кисе сейчас чувствовал, как леденеет у него в груди, и внутренности топит холодная вода.
Глупая улыбка примерзла к губам. Он хотел стереть ее, как въевшееся пятно грязи на брючине, но не нашел в себе силы даже присесть на кресло.
— Я позвоню с утра Момои-сан, она ваш медицинский поверенный. Если что-нибудь случится, решения принимать будет она. Вы были без сознания, и вас, конечно, никто не спрашивал, но вы можете…
— Нет, все нормально, — устало ответил Дайки. Прикрыл глаза, хотел вздохнуть, но на высоте вдоха закашлялся.
Он повторял «спасибо» как мантру, как молитву. Ему было важно поблагодарить — неважно кого, потому что на большее его не хватало. Лекарства снижали боль до терпимой, он не знал, что произошло, но ему хотелось ее чувствовать, чтобы знать, что он — жив.

***
Непонятно, конечно, почему Кисе сразу не подумал о том, что начнется, разнюхай журналисты о Дайки. К восьми утра, заметив у ворот больницы толпу репортеров, он понял, что просто так от этих шакалов не отвяжется.
Такое однажды уже случилось, когда в реанимацию поступила местная звезда с передозом. СМИ прибыли моментально, облепили здание, как мухи, и каким-то образом умудрились пробраться внутрь. Тогда Кисе смотрел, как эти нелюди жадно снимали полумертвую женщину на каталке и толкались, пытаясь выхватить кадр поскандальнее, и его переполняло отвращение к тем, кому чужая боль была в радость. Он не мог понять, как они умудряются наслаждаться горем другого человека. К великому его счастью в тот раз быстро прибежал главный врач и вытурил козлов на улицу, что потом больнице пришлось выплачивать пару штрафов за поломанные фото- и видеокамеры. Наорал на тех, кто пустил тварей внутрь, даже Кисе досталось.
Сейчас он бы тоже хотел схватить одного из них за грудки и выпнуть за ворота, но посыпавшиеся вопросы сбили его с толку.

— Как он себя чувствует? Почему он попал в автокатастрофу, он что, был пьян, может, наркотики? Какие прогнозы? Как скоро он сможет вернуться в спорт?

Кисе молча развернулся и выставил у дверей охрану. Его слепили вспышки камер, слепили их безумные голодные взгляды. Страшно подумать, как лучшая подруга Аомине пробьется сквозь толпу падальщиков.
— Вот же твари, — медсестра недовольно ругалась, зашторивая окна. Это было похоже на безумие.
Сонный и усталый за дежурство Кисе безмолвно с ней согласился и вытянул ноги на диване, пока никто не видел. Спину ломило от неудобной постели, голова гудела — не выпил кофе, и спать хотелось. Просто чудовищно. Он не помнил ночи хуже, чем эта. Он ворочался с боку на бок и молился, чтобы какой-нибудь наркоман не рассчитал дозу и поступил в отделение, тогда был реальный шанс отвлечься.
Но Бог к его молитвам остался глух и в три ночи забрал к себе одного коматозника со стажем в десять лет. Десять лет он бродил около жизни и в декабрьскую ночь нашел выход.

На столик опустилась кружка с горячим, терпко пахнущим кофе. Горьким, без сахара. Кисе принюхался и быстро распахнул полусонные глаза — перед ним стоял свежий, выспавшийся и радостный Юдзу, молодой врач на пару лет старше самого Реты. В свое время он заменил ему старшего брата и вытянул из кучи передряг.

Три дня назад он вернулся из отпуска в Таиланде и не мог не взбесить Кисе, не видевшего отдыха с самого поступления в медицинский.
— Угощайся, студент.
Юдзу присел рядом с Кисе, отложил стетоскоп.
— Тебя полицейские ищут. Что-то насчет твоего пациента… Аомине Дайки.
Блин, вечные проблемы с этим Дайки. Мало того, что из-за него теперь в больницу невозможно пройти или просто раскрыть жалюзи, придется еще беседовать с полицейским.

— Ладно, допью кофе и пойду.
— Жаль, что так случилось. Хороший был баскетболист. Шансов совсем нет?
Кисе мотнул головой:
— Ни единого. А ты фанат что ли? — Кривая, хитрая усмешка.
Нравилось ему беседовать с Юдзу. Он ни капли не походил на людей, с которыми Кисе приходилось работать. Слишком… живой, что ли. Как сам Рета — в нем тоже жизнь била ключом, но с наступлением морозов замедлила пульс и, кажется, застыла.
— Прикинь. Пойду автограф получу.
— Фу-у, — скривился Рета, — не смей даже издеваться над ним. Ему и так тошно — друга угробил, прикинь.
Юдзу вскинул брови:
— Да ладно. Дерьмо.
— Они играли вместе, кажется.
— Капец. Ты в центре драмы прям. Что за друг?
— Куроко Тетсуя.
На этот раз Юдзу присвистнул и, запрокинув голову, тихо расхохотался. Ему не было смешно — ему стало страшно.
— Какие страшилки ты рассказываешь, Кисе. Я б на твоем месте уже рыдал.
— М? Помнится, ты без стеснения десятилетней девочке ноги ампутировал.
И это было правдой — с трудом, конечно, верилось, что сладко улыбающийся паренек может быть настолько хладнокровным.

Юдзу легко потрепал Кисе по плечу:
— Ничего ты не понимаешь. Дайки играл, как Бог. А Тетсуя — его напарник. Единственный напарник, с которым он мог играть, как тебе и не снилось. Прям Бонни и Клайд, только оба парни. Ладно, — он посмотрел на опустевшую кружку из-под кофе, — тебе пора. И мне пора.
***
Несколько долгих секунд Кисе рассматривал зимнюю теплую униформу полицейского, сидевшего напротив. Толстую куртку тот повесил на спинку стула, сам выкладывал на стол какие-то бумаги, фотографии. Посмотреть на них Рета не мог из-за легших поверх семи толстенных папок с отчетами.
— Я не могу допустить, чтобы вы его допросили. Состояние критическое и может резко ухудшиться из-за любой мелочи. Документы со вскрытия Куроко Тетсуи вам скоро принесут.
Эту фразу он повторил уже в третий раз — но кретин напротив, будто заведенный, повторял одно и то же последние полчаса. Время близилось к десяти, Кисе банально устал говорить в пустоту. Разговор с коматозником был бы продуктивнее.
— Я задам ему всего пару вопросов, ничего такого, от чего ему может стать плохо.
Рета вдохнул. Выдохнул. Снова вдохнул: и почему ему так важно быть вежливым даже с этим куском дебила? Уже давно послал его к чертям, честное слово.
— Он нестабилен, вы понимаете? Его убьет даже новость о сбитом котенке, а вы хотите спросить, виноват ли он, что его друг умер!
— Аомине Дайки был за рулем автомобиля и не справился с управлением, выскочил на встречную полосу, как вы думаете, я должен узнать, по какой такой причине он превысил скорость почти вдвое?
Должен. Должен, конечно. Это твоя работа.

— Как думаете вы, — внезапно вкрадчиво заговорил Кисе, — должен ли я вывести своего пациента из критического состояния? Или достаточно будет установить факт его вины и наплевать на факт его жизни? Я не подпущу вас к палате Аомине Дайки, а если вы попробуете ослушаться меня, охрана вас выставит за двери больницы, не сомневайтесь.
Он знал — если будет нужно, он повторит то, что сейчас сказал. Повторит хоть миллион раз, но своего пациента в обиду не даст.
Через минуту долгого напряженного молчания полицейский, наконец, сдался. Нехотя, но правоту доктора признать пришлось:
— Позвоните, как только он станет стабилен. От машины осталась груда мусора, если бы не водитель грузовика, вызвавший скорую, этот парень не лежал бы тут.
***
Момои-сан он застал в дверях. Он говорил с ней по телефону с утра: рассказал все, не тая ничего, и посоветовал ей тоже держать язык за зубами. Когда он пересказывал слова Мориямы, ему казалось, что ее молчание становилось все тяжелее и тяжелее, а потом — что вовсе она не молчала.
Кажется, она беззвучно плакала.
Во всяком случае, глаза у нее были покрасневшими и влажными. Она торопилась уходить, за ее спиной Дайки устало пролистывал страницы спортивного журнала, который ему любезно предоставили медсестры. Выглядел он куда лучше, чем вчера.
Над левой бровью уже спадал отек от наложенных швов — останется только тонкий незаметный на первый взгляд шрам.
Палата тонула в цветах и подарках: о том, что известный баскетболист угодил в больницу, талдычила уже вся Япония, но едва ли кто-нибудь знал правду. Фанаты просили передать своему кумиру пожелания скорейшего выздоровления, милые талисманы на удачу, и никто не догадывался о том, насколько серьезно он болен.

О Куроко Тетсуе молчали все. Как будто не существовало его.
Может, никто не мог даже мысли допустить о том, что в тот вечер в машине Аомине Дайки был не один.
Кисе осторожно прикрыл дверь палаты, когда осмотрел Дайки, попросил Момои-сан задержаться на несколько минут. Аомине аккуратно отвечал на все вопросы своего врача, пустил пару остроумных шуток на счет своего состояния, улыбнулся, когда улыбнулся Кисе.
Осторожно взял его за руку и внимательно посмотрел в охровые, теплые глаза молодого врача. Ладонь у него широкая, с длинными пальцами, теплая.
— Спасибо, доктор. Если бы не вы…
— Вам нужно отдыхать.

Не глядя на него, Кисе поправил подушки (хотя на кой-черт, это не его обязанность даже), поменял истощенный пузырек с физраствором на новый и кое-что записал в карточку Дайки.
— Думаю, как только ему станет лучше, и его переведут из нашего отделения, вы должны будете рассказать о смерти Куроко Тетсуи. Конечно, дело ваше, но смысла утаивать от него…
После недолгого молчания, Кисе продолжил:
— Решать только вам.
Момои-сан не ответила. Она стояла, прислонившись к белой, холодной стене, и обессилено сжимала в руках ручки дамской сумочки. Сил согласиться с врачом или нет найти в себе она уже не могла.
— Он не вынесет этого.
Рета тихо улыбнулся.
— Человек — не хрустальная ваза, Момои-сан, вы представить не можете, что он способен вынести. Аомине-сансильный, он выкарабкался из такой ямы, думаю, он сможет пережить и это.
Девушка подняла на него тяжелый, измученный взгляд. Это были всего лишь догадки, они могли делать ставки на то, как в итоге Дайки примет факт смерти Куроко.
Умрет — не умрет.
Выживет?
— Надеюсь, правы окажетесь вы.
Момои-сан ушла, не оборачиваясь.


****
Кисе понятия не имел, зачем он это делает.
Он просто не мог уснуть, хотя пришел с дежурства на час позже, чем должен был. Он был настолько усталым, что планировал проспать до следующего утра, но громкие звуки пианино из квартиры напротив разбудили его поздно вечером. И теперь, забравшись на диван с ногами и укрывшись теплым одеялом (отопление так и не дали), в четыре часа утра он гуглил последние матчи Аомине Дайки.

Это простое любопытство: в средней школе Кисе сам баловался баскетболом и имел даже кое-какие успехи в этом спорте, но с поступлением в старшие классы об игре пришлось забыть. Уже тогда он знал, что свяжет свою жизнь с медициной.

Он слабо помнил правила и никогда не смотрел транслируемые по телевизору матчи, но мастерством Дайки он был сражен. Трудно описать, насколько прекрасной была его игра.
Все равно, что пытаться описать дуновение ветра или естественный наплыв волн на песчаный берег. Может, это все же сметающий все на своем пути ураган?
Оказалось, он играл за сборную Японии, и ему пророчили великое будущее. И неудивительно — он был до безобразия талантливым парнем.
Сначала Кисе заворожено наблюдал за тем, как играет Аомине, а потом внимание свое переключил на малозаметного невысокого игрока, в котором сначала сложно угадать баскетболиста. Не вышел ни ростом, ни особыми умениями, но потом он понял, что имел в виду Юдзу.
…Эти двое в тандеме запросто могли стереть в пыль целую команду. Если Дайки был ярким, бьющим в глаза светом, то Куроко — наоборот, тихой, безропотной его тенью. Им действительно не было равных.

Он настолько увлекся, что не заметил, как в кружке закончился горячий чай, а ноги, торчавшие из-под одеяла, заледенели. За окнами крупными хлопьями валил декабрьский снег, Токио было не узнать. Улицы, припаркованные автомобили и расставленные по дворам скамейки, погребенные под слепящей белизной, напоминали картинку из детской сказки.
От ноутбука оторвал его звонок телефона. В четыре утра.
Звонить могли только с работы, или если Касаматцу снова нажрался до состояния нестояния.
Порывшись в карманах аккуратно сложенных на стуле брюк, он вытащил сотовый.
С работы.
— Алло… а-а-а, блядь, блядь, какого хуя?!
***

Юдзу возвращался из лаборатории на первом этаже, результаты анализов мрачно вручил только что приехавшему Кисе. Тот стоял у стены и зло поправлял вывернутый ворот мятого халата.
— Почкам хана, — заключил Юдзу, отдавая Кисе документы, — его уже подключили к диализу.

Все должно было быть совсем не так.
Они должны были доехать до места назначения.
Или хотя бы вдвоем остаться в живых.
На худой конец — Дайки должен был к послезавтрашнему дню перевестись в другое отделение.
Совсем-совсем не так.

— Видимо, сначала из-за кровопотери, а потом лекарства добили.
— Занесу его в список на трансплантацию.
Только сейчас Кисе заметил, что больница практически пустовала. Они брели по глухому коридору к лестничной площадке и по пути не встретили никого. До них слабо долетали голоса с третьего этажа — впрочем, там всегда было шумно.
— Ну, — подытожил Юдзу, беззаботно улыбаясь и вертя в руке пафосную металлическую ручку с золотым напылением: подарок бывшей, — будем молиться, чтобы сегодня кто-нибудь попал под машину.
В первый раз Кисе захотелось вмазать по его загорелому, очень красивому лицу. Он не мог найти ничего смешного в данной ситуации.
Наоборот, ему казалось, будто он… тонет. Странное, очень неприятное чувство обреченности и безграничной тоски: над ним километры безразличной воды и солнце, не могущее дотянуться теплом до застывающего лица. Такое уже однажды было.
В тот день, когда он потерял свою семью.
***

Дайки разглядывал налипшие на стекло снежинки, но быстро перевел взгляд на вошедшего в палату Кисе. О своем нынешнем состоянии он уже знал, но не мог выразить ни единого чувства.
В какой-то мере ему было все равно — запредельная боль отключила остальное. Вечером ему стало плохо, а под утро ему объявили, что одной смерти было мало, впереди ждала еще одна смерть.
Еще мучительнее. Не такая быстрая и легкая, как первая. Куда изощреннее.
Рассвет он встретил в тишине полусонной больницы и с тех самых пор, как рыжий свет коснулся окон, он не мог оторвать взгляда от тонких белесых узоров на стекле. Ему они казались особенно красивыми в касающихся их красных отблесках восходящего солнца — оно кроваво подсвечивало их и делало похожими на капли чужой жизни.
От терпкого цветочного запаха его тошнило, он больше не мог выносить пестроту их бутонов и попросил избавиться от букетов.
— Я принес документы на подпись.
Кисе положил ему на колени довольно увесистую папку с согласием на операцию по пересадке органов. Дайки на нее даже не взглянул — он смотрел на своего врача.
Было странно видеть кого-то настолько озабоченного его, Дайки, жизнью. Конечно, тренер с него пылинки сдувал, Момои тащила ему на завтрак овсянку со свежевыжатым апельсиновым соком, но именно в тот момент, когда опасность подкралась очень-очень близко, он встретил именно этого молодого парня в белом мятом халате.
— Битва еще не закончена, Аомине-сан.
Но Аомине-сан не ответил и вообще никакого внимания на его слова не обратил. Он думал, обдумывал что-то свое.
— Вы ничего не говорите о Тецу. Он мертв?

Кисе застыл. Даже жалкие крохи хорошего настроения стерлись в порошок — ему стало действительно паршиво, но Дайки был спокоен. Удивительно спокоен.
Как-то даже ненормально.
Может, из-за отказа почек седативные препараты еще циркулировали в крови и глушили то, что он испытывал на самом деле.
Может, он догадался о смерти Куроко еще тогда, когда Кисе лживо ему улыбнулся и пообещал, что все будет в порядке, и просто смирился с этой мыслью.
Дайки вздохнул:
— Я так и знал. Хотел верить, но знал.
— Сейчас это уже не важно.

Кисе хотел сказать ему что-то другое. Ободряющее, вообще переменить тему и заставить его подписать договор — без разницы.
— Самое главное сейчас — это ваша жизнь, не чья-то другая. Поймите, — он взял его руки в свои и посмотрел прямо в глаза, — другой у вас уже не будет.
Он всегда мечтал об этом — вселить в кого-то веру. Вернуть жажду жизни, поддержать, когда-то кто-то падает. Романтическое представление о работе врача разбилось в первую же неделю интернатуры в больнице, но он не мог отказаться от своей мечты — он не мог просто заставлять сердца снова биться, а легкие — качать кислород. Он дарил нечто большее. Сейчас, наконец, он смог сказать то, что поддерживало жизнь в нем самом. Этим хотелось делиться.
Будто загипнотизированный, Дайки потянулся к ручке, быстро мазнул по бумаге и отдал их Кисе.
Когда тот уходил, коротко его окликнул.
— Эй, док, не оплошайте там.
Кисе улыбнулся:
— Я ни одного раунда не проиграл. Счет в нашу пользу.
Дайки тихо рассмеялся:
— О’кей, я тоже поднажму.
А когда Кисе вышел, понял, что разбился.
***
Автокатастрофу ждать не пришлось, слава Богу, обо всем позаботился невнимательный анестезиолог, отправив на тот свет тридцатилетнего мужчину, готовившегося к операции на сердце. Точку поставила подписанная им карточка донора.
Все делалось быстро: к тому моменту, когда органы были уже готовы к трансплантации, хирург уже стояла в предоперационной и тщательно намыливала руки. Ей было далеко за сорок, но выглядела она моложе своей дочери.
— Хотару-сан, — заглянул Кисе, — органы готовы к пересадке. Пациенту уже дали анестезию.
— Кисе-сан, — она посмотрела на него через зеркало, висевшее над раковиной, — не хотите присутствовать на операции? Слышала, вам хирургия по душе.
Рета просиял:
— А можно, да?
— Конечно. Я даже надеюсь переманить вас к себе.
Чтобы не выдавать своего смущения, Рета опустил голову и быстро протопал до раковин. Старался на свое отражение не смотреть — кончики ушей у него пылали, наверное, выглядел он глупо.

В операционной все было уже готово. Медсестра помогала Хотару надеть стерильный хирургический халат, вторые перчатки, пока анестезиолог следил за показаниями подключенного к Аомине аппарата.
Давление, пульс, работа сердца — все в норме.
По крайней мере, пока.

Кисе завязывали халат. Он смотрел на закрытое маской лицо Дайки — спокойное и умиротворенное. По крайней мере, он был рад, что уговорил его на операцию.

Сначала Рета думал, что руки его дрожат от предвкушения, а потом понял, что нет — это банальное волнение. Спина покрылась липким холодным потом не потому, что ему не терпелось увидетьХотару-сан в действии, он переживал.
Боялся?
Хотару посмотрела на обложенные льдом драгоценные для Дайки органы.
— Надеюсь, размерчик подойдет.

Ассистенты хохотнули. Сам Кисе не мог думать ни о чем, кроме скачущей полоски ЭКГ.
Как в замедленной съемке, он видел, как полоса дрогнула и пошла кривыми хаотичными волнами. Аппараты запищали, загорелись красным.
— Фибрилляция желудочков. Дефибриллятор, быстро!
Кисе подлетел к операционному столу. Хирург посторонилась, когда медсестра подкатила аппарат, ассистенты отступили — Рета прекрасно знал, что нужно делать. В конце концов, это его работа.

Когда-то давно он смотрел фильм. Ему было лет десять, если не меньше, и каникулы его вконец доконали. Он слонялся целыми днями по улицам вместе с остальными мальчишками, но по вечерам, одинокий, он все равно не знал, чем себя занять. Родители вечно пропадали на работе, сестрам не было до него и дела.
Он сидел на полу, спиной прислонившись к дивану, и смотрел кино, которое крутили по одному из «взрослых» каналов. Он тогда мало понимал, конечно, в десять лет едва ли человек может знать такие вещи, но он видел, что главный герой — врач — кого-то пытается спасти.
Наверное, очень близкого человека, потому что он так старался, что сам Кисе проникся напряжением, охватившим его. Остальные врачи смотрели на него с жалостью, но он не сдавался — он продолжал давить пациенту на грудь и кричал:
— Ну же, живи!
Тогда Кисе подумал, что вот так потерять кого-то близкого и не суметь ему помочь — самое страшное, что может случиться с человеком.
Потом он в этом, конечно, убедился.
— Заряжай на двести.
Смуглая грудная клетка дрогнула и слегка приподнялась.
— Ритм синусовый.
Он услышал прежде, чем взбесившиеся аппараты умолкли, и в операционной повисла долгожданная тишина.
Кисе вздохнул.

Черт. Как будто в тесной непроветриваемой комнате разом распахнули все окна и двери — и бешеный воздух ворвался внутрь.
Руки предательски дрожали. Костюм под халатом пропитался потом и противно прилип к спине. Хирург его поздравила и поблагодарила, но он только смотрел на чужую жизнь, насильно затащенную на этот свет.
Ни о чем другом он думать не мог.
Осторожно коснулся запястья Дайки, хотя касания из-за двойных перчаток не чувствовал.
— Ты будешь жить, парень. И я тоже.

@темы: slash, КУРОКОЧИ

   

Мечтай

главная