люси сноу [DELETED user]
Название: Дерево и стекло
Автор: Люси
Бета: нет
Фендом: Betrayal Knows My Name
Жанр: романтика. ФЛАФФНЫЕ СОПЛИ
Персонажи: Хоцума/Шусей
Рейтинг: R c натягом xD
Предупреждение: ООС, АУ
От автора: звездецки ленно перепроверять. я запорол конец, ну да похуй
Примечание: феномен дерева и стекла (психиатрия) означает эмоциональную холодность и отчужденность, сосуществующие с крайней ранимостью.


Любовь не рождается - она создаётся,
Картинки меняются - любовь остаётся

(с)

В прошлой жизни они встретились слишком поздно.
Стражи Звелт едва ли успевают переступить двадцатилетие – война догоняет их раньше, они умирают, возрождаются, чтобы снова умереть…
Шусею только-только стукнуло девятнадцать, когда правда настигла и его. Когда его настигли воспоминания, люди, которые искали его долго и по всему миру, битва, о существовании которой он даже не знал. Он учился на втором курсе юридического факультета, но до летней сессии так и не дотянул.
Его захватила новая жизнь.
Его захватил Хоцума – нервный дерганный парень с кучей жирных тараканов в башке и безграничным желанием быть кому-то нужным. Шусей не успел, Шусей опоздал на гребанных девятнадцать лет, чтобы успеть, чтобы суметь – выхватить Рендзю из одиночества, в ту пору их Божественный свет успел разбить ему вдребезги сердце.
Шусею оставалось только собирать его по кусочкам и подыгрывать ему.
Все нормально, я с тобой.
Он не знал точно, что к нему чувствовал Хоцума: благодарность за поддержку или злость за то, что тот пропал, растворился во времени и пространстве и оставил его одного. Сам Шусей будто долго-долго бродил по каменистым опасным расщелинам и, наконец-то, забрел в пустой уютный дом, словно сотни лет ждавший именно его.
Но они встретились слишком поздно.
У них было меньше года, чтобы…
Шусей не любил вспоминать это время и эту жизнь. Эта насмешка судьбы – злобная – прожгла в его сердце чертову дыру, не спасли ни смерть, ни перерождение.
Они с Хоцумой, черт возьми, совершенно ничего не успели – ни полюбить, ни привыкнуть, ни даже поругаться из-за бытовой мелочи, восемь гребанных месяцев ходили вокруг да около, типа друзья, братья и товарищи, прежде чем страстно, долго и сладко – в первый раз – поцеловаться.
За окнами кружила теплая, мягкая и белоснежная зима, когда сильное и гибкое тело прижало его к стене, и пряные жгучие губы накрыли его губы. Внизу шумели остальные стражи, помогая накрывать праздничный рождественский стол, а Шусей искал чужие прикосновения – и находил их, вымогал ласку и пахом терся о просунутое меж его ног колено.
Какого дьявола они не сделали это раньше – вопрос риторический. В смысле… как можно было не догадаться сразу завалиться в чью-нибудь (вообще неважно чью) спальню, запереть замок и оккупировать кровать или что там под ними недовольно скрипнуло.
А может, не скрипнуло, в конце концов, они, кажется, запутались друг в друге и так и остались на покрытом мягким ковром полу.

Если честно, Шусей не очень хорошо помнил детали. Воспоминания не любили приходить к нему, если только он сам не гнался за ними.
Но он и не гнался. В этой жизни все совсем иначе.
У них чуть больше времени и чуть больше уверенности в том, что – можно.
Шусею было шесть, когда он познакомился с хмурым и совершенно нелюдимым мальчишкой, и в первую встречу он увидел кое-что из прошлого, что понял через много-много лет. Но тогда он просто схватил чужую дрожащую ладошку и потащил Хоцуму любоваться алым закатом и черными силуэтами улетающих на юг теплолюбивых птиц. Под широкой ивой, на берегу остывающего пруда, Хоцума впервые улыбнулся и спокойно выдохнул, будто выплыл, наконец, на поверхность. Хаотичное барахтанье в густом и вязком болоте закончилось.
Да, рядом с Шусеем дышать было проще.
Жить было проще.
И вообще, пожалуй, лучшего подарка он до самой смерти не получал.


Когда умирал Тсукумо, Токо бесконечно долго плакала, днями и ночами карауля его глубокий опасный сон на больничной койке, и улыбалась, когда спускалась вниз, чтобы позавтракать. Больно было всем – даже всегда спокойный Шусей хмурился, просиживая долгие промозглые осенние вечера в кресле за домашней работой, и ничего – совершенно – не мог поделать.
Когда вместо Тсукумо в кабинете доктора Исудзу отлеживался Хоцума – уже после того, как Юки влил в него большую часть своей силы – Шусей сходил с ума.
Рана не была пустяковой, как потом отмахивался сам Рендзю, он отрубился на четыре дня, и ничто не могло привести его в чувство – что должен был чувствовать Шусей? Он метался по сумеречному поместью, будто чертов псих, и не мог унять ни дрожи в теле, ни разворотившего все внутри страха, дикого, необузданного. Прошлая жизнь, будто штормовая волна, окатила его девятнадцатью годами бесконечного одиночества, и каждая секунда без Хоцумы ранила, как бешеный опаст. Он не хотел воспоминать, видит Бог, но каждую ночь его догоняли фантомы из жизни, которую он ненавидел.
Если бы он мог… черт, если бы ему хватило сил – он бы лучше потерял Юки, чем Рендзю.
Но, в конце концов, на этот раз им повезло чуть больше, это он понял на четвертый день, когда светлые прямые ресницы дрогнули под лучами осеннего солнца, и Хоцума открыл глаза.
Шусей рухнул на колени – его не держали ни ноги, ни слабая увядающая улыбка Рендзю. Он долго-долго держал побледневшую руку напарника в своих ладонях и губами прижимался к разодранной ссадинами коже.
За окном маячил полдень, холодный и яркий, и уже совсем скоро опять начнет темнеть, сумеречное поместье, затаив дыхание, ждало. Стражи Звелт неуверенно топтались в коридоре и, скорее всего, боялись даже постучаться.
Шусею хотелось многого – сперва наорать на этого дурака, отматерить гада и высказать все, что он успел надумать за четыре бессонные ночи. Это же надо так налажать – прикрыть собой какую-то нелепую девчонку, имени которой он даже не знал. Подставиться под смертельный удар и впасть в кому, оставив Шусея одного. О том, что опасты ранят не только тело, но и уничтожают душу, даже думать было страшно – он помнил Курото и тот ад, через который ему пришлось пройти.
Остаться без напарника… отстой. Остаться без Хоцумы – нереально.
Да Шусей бы и не остался.

- О Боже, ты плачешь.
Хоцума сдвинул светлые брови и попытался присесть на кровати, но резкая боль за грудиной и стальная хватка Шусея не дали ему и пошевелиться. Усуи прятал лицо в белых складках больничной одежды, его трясло, как в лихорадке. Мелкая дрожь сотрясала узкие плечи и вцепившиеся в Хоцуму руки. Сначала он тихо всхлипнул.
А потом натурально зарыдал.
Как маленький обиженный ребенок, не стыдясь и не боясь быть услышанным. Рендзю побледнел – было бы проще получить пинок под ребра и нудную лекцию о том, как важно беречь свое здоровье, по его подсчетам, он был в отключке час или около того.
- Шусей, ты чего? Блин, прости идиота.
Наверное, сильно налажал.
- Девчонка жива осталась?
Он понял, что зря спросил, когда Шусей вскинул голову и вцепился в Хоцуму опасным злым взглядом. Собравшиеся в уголках светлых глаз слезы скатывались по впалым щекам и капали на одеяло. Одна за другой – раскрашивая монотонное полотно дешевой ткани в темные соленые пятна. Шусей схватил напарника за грудки, наплевав на гримасу боли на родном лице, несмотря на то, что в этот момент больше всего ненавидел самого себя.
Его будто прорвало.
Как прорывает под напором плотину, и бесшабашное взбесившееся море смывает города, так хлынули наружу страх, отчаяние и дикая, животная злость.
- Какая к черту девчонка?! Плевать на нее, чертов идиот! Ты мог умереть! Умереть навсегда. Что бы делал я? Ты обо мне подумал, герой хренов?
На секунду он замолкает, потому что перехватывает дыхание, и обида пережимает голосовые связки – он не может ни сказать, ни заплакать. Силы оставляют его.
- И-извини, - только и выдавил из себя Хоцума, прибитый к постели давлением чужой боли.
Будто ледяной водой окатили.
- Сколько я не приходил в себя?
Сложнее всего расцепить впившиеся в ворот мятой рубашки пальцы. Один за другим – и Шусей, наконец, отпустил Рендзю. Спрятать виноватый взгляд в пестрой осени за окном куда проще.
- Дня четыре.
Или десять. Или всю вечность – разницы никакой.
- Господи. Прости меня, Шусей. Я не…
Он замолчал и протянул руку, кончиками обожженных пальцев касаясь высоких тонких скул, по которым бежали слезы.
- Иди сюда.
Подвинулся, освобождая рядом место, и Шусей скользнул на кровать, сжавшись у него под боком в дрожащий и плачущий комочек.
- Я идиот. Прости.
- Идиот. Не прощу, - донеслось до Хоцумы.
Голос Шусея глушили ткань, в которую он зарылся лицом, и обида.
- Я тебя люблю.
- Ты безграничный дурак, Хоцума. Я тоже тебя люблю.

***
Шрам тянуло. Рубцовая ткань в дождь всегда напоминала о себе тупой пульсацией и дергающей болью чуть ниже ключиц.
Хоцума шуршал глянцевым журналом. Спокойно оккупировав просторный диван в гостиной, Рендзю последний час молча переворачивал листы, вдумчиво разглядывая обозреватель видеоигр. Сам Шусей его пристрастий не разделял.
Ему нравилось играть на рояле, например.
Шусей для пробы пальцами пробежал по черно-белым клавишам, и комнату заполнили грустные звуки инструмента.
Из старой толстой папки выудил нужные страницы с нотами.
За окнами шептались дождь и сильный ветер. Стекла дребезжали, небо полыхало от вспыхивающих и угасающих молний.
Тосогарэ практически пустовал. Разве что тревожную тишину изредка рассеивали шорохи с улицы.
Шусей эту мелодию не очень любил, зато она сильно нравилась Хоцуме. Еще в младшей школе, когда Шусей час за часом просиживал за пианино в музыкальном классе, в кабинет тихо просачивался Рендзю и восхищенно, со странным трепетом слушал его игру.
Вскоре Хоцума сидел уже рядом с Шусеем на скамейке и неотрывно следил за тем, как длинные тонкие пальцы его друга скользят по клавиатуре.
- Люблю твою музыку, - мурлыкнул Хоцума, приваливаясь к чужому плечу. Шум дождя переплетался со звуками рояля и рождал незабываемую мелодию, наполнявшую сумеречное поместье.
- Это не моя музыка, - поправил его Шусей, впрочем, как всегда. Этого скучного одинокого заучку мог полюбить только Хоцума.
- Мне нравится, когда ее играешь ты.
- Ничего особенного, - дернул плечом Шусей, - любой так может. Даже ты. Научить?
В ответ Хоцума высунул язык:
- Бе-е. Я не фанат музыки. Я фанат тебя.

Хоцума любил Шусея много раз. Он помнил каждую прожитую им жизнь (не так детально, как Такаширо, но все же), и в каждой из них он влюблялся в этого человека.
Они рождались братьями, рождались сестрами, совсем незнакомыми друг другу людьми, и все равно находили дорогу друг к другу.
Как плюс дрожит от нетерпения перед встречей с минусом, так и Хоцума начинал отсчитывать жизнь с момента их встречи. Они становились друзьями, потом – любовниками. Любовь ни разу не спасла от смерти их тела, но возвращала обратно их души.
Память о любви… Хоцума никогда бы не вернулся в мир ради войны. Ради Шусея он готов умереть еще тысячу раз.

Дождь настойчиво барабанил стекла. Ветер плутал по улицам и шуршал грязной серой листвой, неистово рвал ее и швырял горстями на мокрую дорогу.
Тепло осени угасло неделю назад – за это время солнце ни на минуту не выглянуло из-за туч. Токио донимала непогода.
Мелодия оборвалась на высокой печальной ноте – доиграть ее Шусею не дали.
Осторожные касания горячих пальцев к коже.
Щекочущее дыхание и жаркие губы, ищущие его губы.
Шрамы не красят красивую белую кожу. Они уродуют, калечат. Несправедливо в шестнадцать лет прятаться за плотными рубашками, майками и свитерами. Хоцума себя за это презирал ровно до того момента, когда Шусей попросил простить самого себя.
Сам Усуи до одури любил все, что касалось его напарника, его друга, его любовника. Даже… это. Плевать, если не пойдет со всеми на пляж, к черту чужое сочувствие, когда Хоцума касается его, как сейчас. Так, что в грудной клетке сердцу становится тесно и мучительно одиноко.

Между безумными, нежными поцелуями:
- А если… если кто-нибудь зайдет?..
Шусей извернулся, чтобы оседлать бедра Хоцумы, прогнулся в пояснице, когда спины коснулся острый жесткий край пианино. Неосторожно локтем проехал по клавиатуре, и инструмент жалобно пробасил, тревожно замолчал.
- Плевать.
Дрожа, продевал маленькие круглые пуговички в прорези на рубашке, жадно припал к выпирающим рубцам под ключицами. Любил. Любил.
- Плевать.
Скользнул руками по узким, тонким плечам. Сам Шусей – будто весь из фарфора. Прочный, хрупкий*. Кожа у него – теплый белый бархат. Такую до самой смерти хочется целовать. Гладить, ласкать и получать в ответ сладкую дрожь.
Шусей зажмурился, когда на него нахлынул поток воспоминаний – своих и Хоцумы. Как они сотни раз знакомились, дружили, целовались – впервые, до рассвета занимались сексом и лениво ждали солнца, запутавшись друг в друге, переплетая пальцы и тягуче-медленно делили кислород.
Восхитительное чувство, будто с разбегу падаешь с обрыва, и тебя ловят.
Такое случалось нечасто, и он всегда беспомощно цеплялся за Хоцуму, чтобы удержать самого себя в этой реальности, но ему очень нравилось ощущать любовь Рендзю.
- Пусть смотрят. Плевать.
Коротко вжикнула молния брюк, Хоцума шустро просунул пальцы под плотную резинку трусов, сжал в кулаке колом стоявший чужой член.
Шусей тихо, сдавленно охнул – его голос потонул в шуме дождя, прижался сильнее к Хоцуме, слепо ткнулся губами ему в висок и тяжело, глубоко дышал.
Его руки… да, там сейчас они и были необходимы. Усуи кончил, подался назад, позвоночником принимая изгиб застонавшего под ним рояля. Пальцы лихорадочно шарили по телу Рендзю, будто искали что-то, тянули к себе – на себя. Приподнявшись, Хоцума умудрился опрокинуть двадцатикилограммовую скамейку, та с диким грохотом стукнулась мощным деревянным боком о пол и разбросала по залу десятки тусклых эхо.
Он разложил Шусея прямо на инструменте. Разобрал по клеточкам. Распахнул любимое тело, не смел прерывать поцелуя, ему вдруг стало страшно отрываться от Шусея, пропустить меж ними хоть каплю жаркого, влажного воздуха.
- Я тебя люблю, ты ведь знаешь? Мне крышу рвет.

***
- Я тебя люблю. Кажется.
Хотел еще что-то сказать, но передумал. Наспех накинутое на пол одеяло давно сбилось в бесполезную кучу, и Хоцума аккуратно начал поправлять его края. Шусей был немного напуган, немного шокирован, самую каплю – растерян.
И безгранично, абсолютно счастлив.
Впервые за девятнадцать лет.
Это безрассудство было грехом откладывать на восемь месяцев.
К Токио подступало первое утро нового года. Голоса внизу давно стихли, теперь к ним льнула странная густая тишина, похожая на космическое безвоздушное молчание.
Шусея на тот момент мало волновала битва с Рейгой, его жгла печаль, с которой иногда Рендзю на него смотрел.
Он чувствовал себя грязным предателем.
Чертовщина какая-то.
Он ведь никого не предавал. Просто так получилось.
- А как же… Юки?
Шусей перехватил руки Хоцумы, маньячно мучившие одеяло, сжал их в своих ладонях.
Рендзю странно на него посмотрел. Вопрос его оскорбил.
Какая к черту Юки теперь?
- Никак. Я тебя ждал. Постарайся впредь не теряться.
Усуи прижался несмелым поцелуем к костяшкам чужих пальцев.
Вот оно – то, ради чего можно жить.


***
Под вспышкой молнии затрепетали тени на стенах, будто подвешенные полиэтиленовые пакетики. Шусей медленно переплетал пальцы – свои и Хоцумы. Под его щекой мерно и спокойно билось сердце Рендзю.
Дивана им двоим было явно маловато. Шусей лежал на груди напарника, прислушиваясь к беспокойной дождливой ночи и еле слышному дыханию Хоцу.
Укрывало их тонкое шерстяное одеяло.
Рендзю спал.
По крайней мере, последние десять минут он молчал и почти не шевелился под весом чужого тела.
Думать было лениво. Как и реагировать на звук шагов в прихожей. Стражи тихо переговаривались меж собой, аккуратно и насколько возможно бесшумно скидывая с себя мокрую, тяжелую одежду. Шусей смежил веки – пусть неловко будет им.

_____
*из материаловедения. фарфор действительно считается одновременно прочным и хрупким материалом

@темы: slash