20:29 

Солнечный мальчик

люси сноу [DELETED user]
Название: Солнечный мальчик
Автор: Люси
Бета: нет
Жанр: романтик
Персонажи: Ао/Кис
Рейтинг: R
Предупреждение: ООС, АУ. Наивнота.
От автора: мне нравится эта работа =3

Когда он повернул голову – его почти ослепило.

Чтобы выбить мяч у него из рук, нужно постараться. Чтобы мяч из чужих рук выбил он, нужно пару секунд и два ленивых движения кистью.
Еще секунда – чтобы обернуться и заметить одинокую фигуру на скамейке неподалеку и рыжий шар у ее ног. У его ног.
Потому что это он. Он сидит с распахнутым учебником на коленях, весь сотканный из света и осеннего тепла, над ним тихо шепчет широкая густая тень, и по пшеничной макушке блуждают капли остывающего солнца.
Меньше минуты, чтобы влюбиться?
Чтобы влюбиться – время не нужно вообще. Достаточно подойти ближе и, подхватив с земли мяч, уставиться на пальцы, оглаживающие загнутые бумажные углы старой книги.

- Привет. Будешь с нами играть?
Он поднимает голову из-за полностью покрывшей его тени незнакомца, смотрит внимательно, а глаза у него – как осенняя листва за его плечами. Переводит растерянный взгляд с перекатывающегося по ладони на кончики пальцев баскетбольного шара на неуверенный излом улыбки.
Он как будто не понимает.
Аомине не успевает повторить вопрос – к ним подходит девушка, очень похожая на этого странного парня. На вид ей лет двадцать или чуть больше, светлые волосы и светлый уверенный взор. Пакет в руках, темно-синие балетки.
- Простите, он не слышит вас и не говорит. Что-то случилось?
Мячик падает снова на землю и упруго отскакивает от нее, просясь обратно на руки. Аомине сухо и коротко улыбается, хватается за оклик.
- Нет, все в порядке. Ничего не случилось.

***
Руки ладонями вниз, пара взмахов.
«Бас-кет-бол».
- Будешь играть?
Кроме них в парке пара старых голубей и сокрытый опавшей листвой пустой фонтан. Солнце греет верхушки тонких вишен и сухую пожелтевшую траву. Вдали шумит главная улица.
Аомине понимает, почему этот парень с утра до вечера сидит на скамейке в тени деревьев и читает свои книги – здесь удивительно спокойно, даже когда голоса перекрывают друг друга и создают невыносимый в любом другом месте шум. Здесь много места, действительно очень много – и пространства хватит всему, даже одинокому глухонемому человеку в компании кем-то написанных историй.
Он медленно кивает.
Пальцы начинают складывать из движений слова, о существовании которых Дайки почти никогда не думал. Из воздуха собирает знакомство.
«Ки-се Ре-та».
Руки ладонями вверх, два четких энергичных взмаха.
«Привет».
Аомине повторяет: «привет», показывает на площадку, по которой гуляет осенний ветер – и больше никого. На парне кроссовки Адидас и свободные потертые джинсы, сам Дайки сыграть может хоть в смокинге.
Кисе думает всего секунду – если честно, ему никогда не предлагали подобного. К нему вообще впервые подходят знакомиться на родном ему языке жестов.

Они играют один на один: ни зрителей, ни судей, только куцые воробьи на высокой изгороди. Играют в абсолютной тишине и смотрят лишь друг на друга.
С виду не скажешь, но Кисе оказывается чертовски талантливым игроком, и если первый час он примерял на себя новую роль, уже потом он обставил в мастерстве всех, кого Аомине мог вспомнить. Учился быстро, видел куда больше, чем следовало. В один миг Дайки даже показалось, что тот считывает его, как какой-нибудь носитель.
Может, он не слышит мир и не в состоянии сказать ему и слова, но, извиняясь за собственную ошибку, природа подарила ему удивительную способность чувствовать – он именно чувствует Аомине и его игру. Поэтому им так легко друг с другом.

Наконец, Кисе стряхивает ладонями: устал. Он тяжело дышит и с улыбкой смотрит на остановившегося напротив Аомине, перебрасывающего мяч из руки в руку.
«Хорошо».
Костяшками пальцев от лба к подбородку – «спасибо».
Аомине хочется сказать «тебе спасибо», что он, собственно, и делает, надеясь и опасаясь, что его поймут.
Чтобы было проще, Кисе вытаскивает из заднего кармана маленький тощий блокнот и чиркает на листе сточенным на две трети карандашом.
«Я уже забыл, как весело играть в баскетбол. Спасибо тебе. Сейчас за мной придет сестра, мне пора домой. Напиши свое имя, пожалуйста».
У него красивый каллиграфический почерк и уверенные ровные линии. Ими можно любоваться вечно.
«Аомине Дайки. И правда было весело».
Он несколько мнется, но в конце все равно пишет десять цифр своего номера. На самом деле будет здорово, если Кисе ему напишет.
Что угодно.

***
Первая смс приходит на следующий вечер, часов в восемь, но открывает сообщение Аомине после душа. Школа, дополнительные занятия и требовательный приставучий капитан команды по баскетболу выматывают так, что под конец у него не остается желания даже передвигать ноги, чтобы дойти до дома.
«Тебя сегодня не было. Не могу перестать думать об этом. Прости».
И через минуту или две с того же незнакомого номера: «Это Кисе Рета».
«Парень из парка. Если ты не забыл», - вдогонку.
Забыл совсем не то, что сделал Аомине. Наоборот, не было и секунды, чтобы он не вспоминал солнечное воскресенье и молчаливый бег по спортплощадке. Длинные белые руки, казалось, сто лет не видевшие света, послушный в чужих ладонях оранжевый мяч, взмокшие прилипшие ко лбу пшеничные волосы.
«Не говори, что ждал меня».
Эта мысль огорчает чуть меньше, чем радует.
«Книга была настолько скучной, что мне пришлось».
А этого достаточно, чтобы улыбаться весь следующий день, как дураку?

***
«Отличная идея сыграть сегодня».
Кисе одергивает ладонь и зажатую меж пальцами бумажку, быстро чиркает по ней черной гелевой ручкой и снова показывает Аомине.
«Это был сарказм».
Последнее он мог и не писать – чужое негодование Аомине чуть ощущает чуть ли не кожей. Они сидят под небольшим навесом, а по крыше битый час долбит серый осенний дождь. Холодно и пусто – в парке ни души, даже любопытные городские птицы разлетелись кто куда, спасаясь от непогоды. А им пришлось нырнуть под хилый козырек, едва сдерживающий гнев стихии, и молчать.
Дайки нисколько не сомневался, что с Кисе можно проболтать полжизни, но сейчас тот дулся, будто Аомине нарочно испортил солнечный безветренный день.
Он вообще оказался совсем не таким, каким увидел его в первый раз Аомине.

Сегодня, например, пришел в компании высокой жгучей брюнетки, собственнически повисшей на нем, как мартышка на лиане. Жестами она довольно откровенно говорила о своей симпатии, и Кисе потом виновато улыбался.
«Девушки».
Отчего-то ему было неудобно перед Аомине, хотя, по сути, какая тому разница, с кем встречается Кисе.
У этой девушки оказался на удивление приятный высокий голос, когда она сухо и коротко поздоровалась с Дайки, смотрела она на него, как на соперника. Хотя это, конечно, несусветная чушь. Она уходила явно нехотя и обещала написать, а когда ее силуэт растворился в осеннем полуденном тепле, Кисе чиркнул слова извинения.
«У нее характер такой, ты уж пойми».
Вообще, Аомине часто напоминает себе, что сопровождать Кисе очень важно – глухой город смертельно опасен, а когда ты еще и не можешь говорить, в одиночку бродить по улицам безрассудно. Поэтому Рета позволяет провожать себя и намекать на чувства тоже – позволяет. В это хочется верить.
«И нечего обижаться», - наконец, пишет Аомине, с трудом удерживая в окоченевших пальцах скользкую ручку. С грустью вспоминает мамин совет надеть куртку и отдает послание Кисе.
Светлые глаза бегло осматривают сообщение.
«Будешь выхаживать меня, если я заболею», - капризно отвечает Кисе.
«А я заболею», - дополняет он.
Последнее слово у него выходит совсем кривым – его бьет мелкая дрожь, губы уже синие – и как Аомине не заметил? Дайки машинально протягивает руку и сгребает Кисе в теплые объятья.
Он готов носить ему чай и лечить от кашля. Хотя это ужасно глупо.
Когда Кисе возмущенно начинает отпихивать его от себя, торопливо пишет: «Мне холодно, стой спокойно. Будешь греть», и тот мгновенно замирает, будто ждет чего-то.
Аомине совсем наглеет и прижимает застывшего парня ближе, кончиком носа касается встопорщенных на макушке солнечных волос и вдыхает влажный запах осеннего дождя вперемешку с нотками дорогого мужского парфюма.
Теперь действительно теплее.

***
Целоваться с Кисе куда приятнее, чем общаться, выгибая пальцы. Поцелуи не врут и скажут куда больше, чем даже простая понятная человеческая речь.
Словами можно запутать, осторожными касаниями – никогда.
Аомине прекрасно знает, что грипп передается воздушно-капельным путем, и от источников инфекции нужно держаться подальше, но вид растрепанного плейбоя в милой пижаме сметает доводы разума, и Дайки быстро и жадно припадает к сухим горячим губам Кисе. Осторожно обнимает сильное тепло и глубже проникает в приоткрытый влажный рот.
Оказывается, чувствовать под ладонью трепет чужого сердца почти так же круто, как встретить на площадке равного себе противника.

Потом они сверлят друг друга непроницаемыми взглядами, пока между ними остывают чашки с чаем, и эту немую битву Аомине проигрывает, потому что Кисе ослепительно красив, и смотреть на него действительно больно.
Кисе зло сцепливает большой и указательный пальцы, быстро и нервно взмахивает ладонями.
«Издеваешься?»
Он раздражен и раздосадован. Наверное, потому что Дайки застал его врасплох, и вообще вся их внезапная дружба пошла под откос. Возврата ведь нет?
Кисе ни капли не похож на забитого и одинокого глухонемого мальчика, о котором однажды Аомине смотрел фильм – Кисе совсем не такой. Он… особенный.
«Нет», - пишет в ответ Дайки.
Никогда бы ему в голову не пришло такое.
Распахнутой ладонью по кончику носа, палец от виска и два удара кулаком о кулак, резко перечеркивает воздух большим пальцем по направлению вниз*.
Этих слов Аомине не знает, но не может не смотреть на то, как сердито хмурит брови Кисе и старается взять себя в руки. Ему самому жутко интересно, что на него нашло, и почему теперь Рета отчитывает его, хотя и целовался с ним с удовольствием.
Наконец, Кисе понимает, что зря распинывается – вряд ли Аомине известны значения этих жестов, да и пар он уже выпустил. Он хватает альбомный лист, карандаш и кусает распухшие от поцелуев губы.
Щеки заливает румянец, а у него и так температура высокая. Эти сердечные переживания доведут его до больницы!
Прежде чем грифель касается чистого листа, проходит много-много долгих молчаливых минут. Дайки уже , когда ему пододвигают небольшое в два слова послание.
«Мне понравилось».
Улыбка Аомине готова перейти в громкий смех, но он вовремя одергивает себя – не сейчас, а то действительно будет выглядеть насмешкой.
Этот парень… невероятный.


***
Этот разговор, в конце концов, нужно было однажды начать – и Аомине спросил.
«Я могу говорить. Только совсем не помню как».
«Инфекция. Я в детстве подхватил, теперь мучаюсь».
Фоном шумит включенный телевизор: по экрану мельтешат женщины в белых платьях и хотят сжечь главного героя. Мрачный фильм, Аомине посоветовали глянуть для разнообразия, но едва ли сейчас есть что-то интереснее Кисе, исписывающего лист за листом.
С момента их первой встречи Аомине выучил кучу жестов, но, блин, сказать Кисе ему хотелось намного больше, чем позволял механический язык, поэтому чаще они переписывались.
«Дерьмово», - отвечает Дайки, не глядя на Кисе.
И дело не в справедливости или несправедливости, дело в тотальном невезении.
Дрянная вышла шутка.
Но Кисе грустно улыбается:
«От этого вообще умирают. Радоваться нужно, что выжил».
Аомине думает, что радоваться не из-за чего, но покорно соглашается. Не в его стиле довольствоваться малым и утешаться подачками судьбы. В конечном итоге, ты только проиграешь и даже не поймешь этого.
Через минуту ему протягивают новое сообщение, и Кисе заметно волнуется, передавая его. Наверное, какая-нибудь типа смущающая хрень – к этому Дайки, как ни прискорбно признавать, тоже отчасти привык. В нем ни капли романтики, но раз уж его угораздило влюбиться в Рету…
«Я всегда воспринимал мир через цвета. Красная любовь, черное разочарование и горе, радость – ярко-оранжевая, светло-зеленое спокойствие. Так вот, ты – глубокий холодный синий. Мое океанское дно. Ты мне очень нравишься».
«А какой цвет – ты?»
Кисе долго думает, прежде чем ответить. Крутит ручку меж пальцев, нервно теребит краешек светло-розовой рубашки. Потом, наконец, начинает писать.
«Бесцветный. Пока у меня нет цвета».
Аомине согласен со многим, но только не с этим. Никакой Кисе не бесцветный – он ослепляющий, яркий до рези в глазах.
«Что за упадническое настроение, Кисе?»
Но не получает ответа – вместо этого Кисе перебирается к нему на колени, крепко-крепко обнимает и сладко замирает, когда чужие ладони ложатся ему на спину. Но вопрос не забыт никем, и Рета пытается отстраниться – Аомине с сожалением отпускает его, глядя в серьезные янтарные глаза. К его груди приставляют блокнот и начинают писать, нехотя раскрывая секрет. Через слои бумаги он чувствует плавные движения карандаша и легкое давление руки.
«Через две недели у меня суперсложная операция. Чтобы снизить риск, врачи порекомендовали подождать немного, и скоро я полечу в Израиль, там медицина впереди планеты всей. Я буду слышать! Круто, правда?»
Дайки не до конца понимает, как реагировать. Он рад, да. Наверное, рад. Его застают врасплох, и он непривычно растерян.
«А риск?»
Кисе хмурит брови.
«Любая операция – это риск», - мудро поясняет он, пока большие смуглые ладони отвлекающе оглаживают высокие тонкие скулы и добираются до длинных светлых ресниц.
«Проценты скажи. Конкретнее, Кисе», - напирает Аомине. Ему совсем-совсем не нравится то, как пытается увильнуть от ответа Кисе.
Рета закатывает глаза и беззвучно фыркает. Ему очень идет это выражение лица.
«Еще минута, Аомине Дайки, и я заподозрю, что ты волнуешься за меня».
Хитро улыбается, когда темно-синие глаза останавливаются на его губах.
- И в мыслях не было, - хрипло шепчет Аомине, даже не думая записать это или сказать через жесты. Кисе, наверное, и так все понял – не дурак.
Он целует торопливо, жадно и урывками, будто боясь захлебнуться, шумно втягивает в легкие горячий воздух. Припав к нежной шее, чувствует, как вибрирует от зарождающегося голоса чужое горло, как затухают все звуки, стоит Кисе приоткрыть рот. Он хочет – хочет слышать его голос, наверняка мелодичный и живой, как и сам Кисе, яркий и цепляющий сердце.
Проходит целая вечность, прежде чем Рета сползает с его колен и старается выровнять сбившееся дыхание, а теснота узких брюк уже сводит Дайки с ума – он бы пошел дальше, если бы не назойливая мысль о том, что на первом этаже готовится к обеду вся семья Кисе, тепло принявшая его и уже смирившаяся с тем, что младшенький никогда не пригласит на ужин подружку.
В следующий раз, думает Аомине, нужно затащить Кисе к себе домой – там вечно пусто, его родителям некогда отдыхать и собираться за столом всем вместе.

***
Кисе под ним мечется, будто в горячке. Дрожит, льнет, словно требующая ласки кошка, и стонет тихо, на пороге слышимости. Низким хриплым голосом, который никогда ничего не произносил, теперь он, будто татуировка, вцепился в Дайки и готов остаться с ним на всю жизнь.
Аомине целует его. Целует его. Целует его. Жар чужой кожи сводит с ума, он цепляется за смятые простыни, слизывает капли пота с тонких ключиц и может только быстро, резко вламываться в тело под ним и тяжело, часто дышать.
Нужно было на замок закрыть дверь, а хрен с этой дверью, Дайки закидывает белые ноги себе на плечи и продолжает двигаться, переплетая свои и его пальцы, губами чертя узоры на груди Кисе, языком прослеживает направление собственных рук от линии высоких скул до основания беззащитной шеи, возвращается к жгучим губам, втягивает в себя нижнюю, мнет ее, кусает небольно. Впервые чувствует, как собой заполняет другого человека – до конца, судорог и дикого трепета.
Кисе сильный, хищный и очень сладкий, как победа в финале, первое место в рейтинге, молчаливый и тихий из-за болезни, жадный в сексе и до одурения, до рези в глазах красивый. Луч солнца, простреливший хмурый осенний день и легший прямиком Аомине на грудь.
Он улыбается незаметно и быстро меняет позиции, укладывая на лопатки большое смуглое тело, оказывается сверху. Сжимает белоснежными бедрами чужие бока и двигается, плавно приподнимаясь и резко опускаясь. Не чувствует, как широкие ладони сминают его ягодицы до синяков, как немеют колени из-за неудобной позы, не слышит собственного голоса, играющего на неразработанных, отвыкших связках. В нем только мучительная жажда и пустота, постепенно наполняющаяся Аомине, его стонами, вибрирующими в горле, которые впитывает Кисе кончиками пальцев, он их не слышит, но ощущает.
Ему хватает пару движений ладонью, чтобы кончить Аомине на живот, не успевает потянуться за краем простыни и аккуратно убрать собственную сперму – в предоргазменной судороге его жестко, резко притягивают к широкой груди и до боли сжимают в объятьях.
Кисе медленно проводит рукой от подбородка до ямочки меж ключиц.
«Хорошо-о-о».
***
Кисе сонно прижимается сбоку, устало переплетая их пальцы. Еще минута, и он уснет до вечера, а потом неторопливо и соблазнительно потянется за аккуратно сложенной на стуле одеждой, и его нужно будет проводить до самой двери и следить за тем, чтобы синий шерстяной шарф вокруг белой шеи не пропустил холодного ветра. Перед операцией ему категорически запрещалось болеть, нервничать и думать о плохом.
Оптимизм – залог успеха.
Так, по крайней мере, говорит сам Кисе и свято в это верит.
Аомине лениво перебирает светлые мягкие волосы, восхитительные на ощупь, а мать стоит на пороге, высокая и строгая женщина, какой он ее всегда помнил. Тяжелый синий взгляд ему достался от нее. С ней трудно спорить и совершенно невозможно в чем-нибудь убедить: упрямая, всегда лучше всех все знает.
В этом они тоже, пожалуй, похожи.
- Я тебе говорила, что не желаю видеть его в нашем доме?
Она резко и нервно шагает по кухне, пока холодный ветер рывками врывается через приоткрытое окно. Неискреннее остывшее солнце чертит по полу светлые полосы, разбавляя металлический цвет комнаты.
У Аомине нет ни сил, ни желания с ней перепираться. Дело гиблое, совсем непродуктивное.
Да и ему противно, самую малость. Он ведь помнит, как она при первой встрече посмотрела на Кисе – как на бродяжку. Ну да, небогатый глухонемой парень, пусть и красивый, будто модель с обложки, не имеет права стоять рядом с ее сыном. Такая вот высокомерная, несгибаемая.
- Ну прости, - без намека на вину тянет Аомине, садясь за голый пустой стол, полированный и чистый. Вскипает чайник, и мать наливает себе ромашковый чай.
Своего сына она иногда не понимает. Вот это все – зачем? Дался ему этот парень нелепый, вообще непонятно, откуда взявшийся.
На скамейке сидел один. Сидел бы и дальше.
Она недовольно поджимает вишневые губы, собираясь сказать что-нибудь колкое и обидное. Ей ведь не объяснишь, какой на самом деле Кисе светлый, и как самому Аомине повезло, что в тот день мяч укатил именно ему под ноги.
Не поймет. Не примет. Ей все равно.
Впрочем, не смертельно.
- Мы все равно скоро уйдем. Выдохнешь спокойно.
- Ты никуда не пойдешь.
- Пойду, конечно.
Ему влом приводить аргументы, сойдет природное упрямство.
- У тебя тесты на носу. Экзамены, в конце концов…

В тот день, когда Кисе впервые оказался у него гостях и познакомился с его матерью, Аомине уже знал, чем закончится простой ужин с семьей. Нетрудно догадаться, особенно если прожил с этими людьми шестнадцать лет, и было подобное не раз. Отец держался дружелюбно и приветливо, он, по крайней мере, пытался понять, а мать…
Кисе потом дрожал в ванной и нервными движениями стирал собирающиеся в уголках солнечных глаз слезы, прячась за дверью и шумом журчащей из крана воды. Улыбался собственному отражению, чтобы выглядело натуральнее, но губы дергались в усмешке над собой.
Он будто не знал, что инвалид! За десять лет эта мысль перестала ранить, он привык к тому, что иногда в него кидаются жалостью.
Аомине про жесткие линзы не поверил, но сделал вид. Потом они выбрались из дома через черный ход и до самого утра слонялись по ночному городу, держась за руки.

Он встает из-за стола и тихо уходит в свою комнату. Сегодня обошлось без ругани и нотаций, только сухое, усталое недовольство.
Аомине не будит Кисе, только аккуратно ложится рядом и прижимает его, теплого и сонного, к себе.

***
Вместе с ним в Израиль летит мама, остальные, как и Аомине, остаются ждать. В аэропорту очень тесно, зимой все спешат на теплый юг, и они прощаются, торопливо целуясь, пока можно, потом уже будет поздно. Кисе пишет: «Через две недели я уже вернусь. Напишу, как приземлимся».
Он волнуется сильно и безумно рад. Он возлагает огромные надежды на предстоящую операцию, хотя это плохо. Если честно, заранее праздновать победу в таком сложном матче… Аомине бы не стал. Хотя бы потому, что это далеко не баскетбол, но он послушно делит восторг с Кисе ровно напополам, улыбается до победного конца, и очень хочет так же безоглядно поверить, просто поверить, что все будет нормально. У него нет никаких предчувствий, он до ужаса не суеверный, ему не на что ориентироваться – ждать беды или нет, только все равно тяжело отпускать белую руку из своей и пальцами тянуться к последнему касанию.

Самолет отрывается от земли и стремительно теряется в облачном небе, сером и безликом.
Сейчас уже ничего не поделаешь, Аомине идет на спортплощадку успокоиться. Игра затягивает, расслабляет, хоть погода на улице ниже нуля, и оставшиеся с ночного дождя лужи покрыты тонким хрустким льдом, податливо рассыпающимся под шагами.
В парке пусто. Холодно. Очень тихо.

Следующие две недели превращаются в сплошное ожидание, и время замедляет бег, хромая, проходит мимо очень-очень медленно, лениво. СМС приходят первые три дня, потом Кисе ложится в больницу, и там уже пользоваться мобильным нельзя. У него операция на пятый день, потом короткий период реабилитации и долгий – адаптации. Нужно всего лишь пережать четырнадцать дней.

Всего.лишь.четырнадцать.дней.
Не так сложно, если забивать каждый час всяким ненужным будничным бредом, будь то пробежка с утра или нудные пары по истории.
Совсем невозможно, если провожать каждую минуту и таскать с собой телефон даже в душ, чтобы – не дай бог – не пропустить международный звонок. Что происходит в той далекой неизвестной стране, он знает лишь в общих чертах, как когда-то объяснил Кисе, так он и запомнил.

К концу молчаливого, как могила, десятого дня Аомине стопроцентно уверен, что что-то пошло не так.
Это не интуиция, не гадание на картах или ментальная связь с Кисе, это непрошибаемый железобетонный факт. И от этого ничуть не легче, Аомине не хватает сил разозлиться, когда дверь ему открывает заплаканная сестра Кисе и пытается объяснить, что у них не было его номера, они не знали, как с ним связаться и сказать…
Десятидневное молчание оборачивается тихой паникой и зудом в руках – ему хочется переломить пару стен, раскрошить в пыль стеклянный столик, на котором стопками пылятся глянцевые журналы, пока потухшая Кисе напротив рассказывает, как сильно старались врачи, но он все равно впал в кому.
Уже четыре дня как.

Его накрывает страшная, слепая ярость. Он не знает, кому сделать больно, чтобы его самого отпустило, потому что это почти невыносимо – невыносимо на другом конце земного шара сходить с ума, он вообще ничего не может! Ни добежать до Кисе, ни посмотреть на него – хоть бессознательного, но живого. Неизвестность бесит, выводить из себя. Злоба клокочет внутри, не спасают ни грандиозный скандал с матерью, ни бессонные две ночи, после которых он не отрубился, как того хотелось. Его тошнит – от всего. От бесконечных звонков и раз за разом умирающей надежды тоже. От родителей, умоляющих его элементарно выйти из комнаты и рассказать, что же случилось; от самого себя, беспомощного подростка. Он вспоминает дни, когда не знал Кисе, и в следующую секунду его убивает отчаяние.

С ума сводит тот факт, что ему остается только верить.
Что, может быть, все наладится. Может быть, все не так страшно. Может быть, к концу первой недели Кисе все же распахнет солнечные глаза, и этот кошмар можно будет забыть, можно будет обнять его, как прежде, довести до бешенства и грубо поцеловать.
Он никогда ни во что не верил, но теперь остался наедине только с этим.

***
Аэропорт почти пустой в пять утра, стеклянный и холодный с приходом первого снега. За окнами улица белая и безжизненная под тяжелым стальным небом.
Аомине нервно и быстро листает одну песню за другой в плеере, и уже через пять минут его молчания старшая Кисе отходит от него в другой конец зала и смотрит в светлеющий горизонт.
Может, ему совсем не хочется этого делать, но висящие на стене большие электронные часы перетягивают на себя внимание, он не может от них оторвать взгляда. Мигающие зеленые цифры одну за другой отсчитывают минуты, теперь уже более суток прошло, как ему позвонили на мобильный.
Кисе открыл глаза. Кисе возвращается домой.
Подобрать правильную реакцию Аомине не смог тогда, не может и сейчас. Он понимает только одно – главное сдержаться. У Кисе целая семья, с ними нужно считаться. Кисе, к сожалению, не принадлежит ему одному.
Вот он спускается по трапу и сонно оглядывает полупустую площадку. Следом за ним медленно набирает высоту зимнее холодное солнце, золотящее небо. Земли сначала касается его густая тень, а потом и он сам делает неуверенные шаги и – тонет в родных объятьях. Ему теперь тепло, уютно и совсем не страшно. Сестры плачут на груди, отец тайком вытирает слезы носовым платком. Мать стоит рядом и улыбается.

Аомине подходит к нему последним. Сгребает в охапку и прижимает к себе, не встречая со стороны Кисе никакого сопротивления, хотя еще секунда – и треснут ребра. Сейчас это самое правильное, что могло вообще произойти. Солнечный мальчик обнимает его в ответ, ластится, будто кот, и неумело повторяет.
Я скучал.

____
*(наглый, глупый, вредный)

@темы: КУРОКОЧИ, slash

Комментарии
2014-12-30 в 08:30 

Расу.
Это просто пиздец как я соскучилась по нормальным читабельным работам. Более того, по узнаваемому слогу, строившемуся в таких родных анимешных фандомах. Что-что, а твой стиль, мне кажется, я всегда пропалю. Ты пишешь легко и просто о тяжелом и временами даже безысходном. Но конечно же не дословно просто; твои описания так умело сочетаются с действиями и диалогами, что я завистливо грызу ногти в желании достичь такого же уровня. Шикарность твоих работ в сложно сконструированной красивой простоте и в обыкновении поведения героев. Читаешь и веришь, что всё так и произошло бы, что нет чего-то напускного и высосанного из пальца, все логично и может быть даже не последовательно, но так ведь даже интереснее.
Вздумалось мне прочесть фф одного из проверенных авторов, и все остались в наруте. Не думая залезла к тебе, казалось просталкерю фикбук, но тебя там нет (?). Читаю вот твою работу промежутком наверно в два года и понимаю, что стиль у тебя все такой же ошеломительный. Спасибо за звериную долю удовольствия, давно такого не получала от чтения фф, и прости за сумбурный отзыв, совсем разучилась комментировать.
Так охота в прежние времена т_т

2014-12-30 в 19:49 

люси сноу [DELETED user]
Расу., я люблю твои комментарии, очень. ты меня, знаешь ли, вдохновляешь так, что хватает на новые работы :D
хотя мне кажется, ты меня перехваливаешь х)
мне тоже не хватает наших тусовок, как на НК.
на фб я есть xD но редко

2014-12-30 в 19:59 

Расу.
птичье гнездо, не хватает присутствия грамотных и взрослых людей в наших фандомах(
а нк да, страсть как хотелось бы вернуться прежним составом и хоть немного расшевелить там раздел

кинешь ссылку?)

2014-12-30 в 20:12 

люси сноу [DELETED user]
Расу., ты там еще тусишь?)) я уже года два не захаживала в раздел. какое-то все чужое там((
ficbook.net/authors/107318 лови
хотя там далеко не все)

2014-12-30 в 21:48 

Расу.
птичье гнездо, да упаси боже, нет) последний раз летом заглянула кажется

спасибочки, будешь выручать качеством своих работ :*

   

Мечтай

главная